Книга Windows. Окна Большого города, страница 140 – Марина Белкина

— Нет, – сказала Ева.

О Платоне Ева, разумеется, никогда не упоминала. Удивительно, но и Володя ничего не говорил родителям о том, что навещает чужую тетю, пока они на работе, хотя Ева его об этом и не просила.

Смешно признаться, но этот мальчик стал ее единственным другом. Она рассказала Володе о том, как потеряла работу и почти всех подруг. О том, что никому не нужна, и боится остаться одна.

— Ты не останешься одна, ведь у тебя есть я. Я буду твой рыцарь.

Володя гладил Еву по лицу маленькими пальчиками. Ева закрыла глаза. Кроме мамы, никто не касался ее с такой любовью после аварии. Ева вздрогнула и отвела его ручку, хотя это и было невыносимо. В Еве столько боли. Боль пропитала ее искалеченное тело и душу. А что, если эта боль непостижимым образом перейдет на ребенка? Ева суеверно описала в воздухе круг над Володей и сдула с ладошки, как делала ее старенькая бабушка. Тьфу-тьфу три раза, не твоя зараза.

В разрушенном храме, зияющем пустыми глазницами окон, гулял ветер. На месте иконостаса – обломки экрана. Обожженные стены пестрели граффити. В храме больше не росли полевые цветы, на выстуженной и покрытой ледяной коркой земле валялись бумажки, пустые бутылки, пачки от сигарет.

Маб ходила с большим черным пакетом и собирала мусор. На ней было черное пальто, волосы покрыты цветастым платком, часть, по обыкновению, заплетена в косички.

Ева вошла в притвор и замерла в нерешительности. Маб знала, что Ева здесь, но не обращалась к ней, продолжая свою работу.

— Раньше тут жили Ангелы, потом цветы, а теперь – пивные бутылки, – ее голос эхом разнесся по оскверненному храму. – Я забираю одно лицо из сундука.

Обожженные стены давили, словно дверца искореженной машины. Ева почувствовала себя маленькой и ничтожной. Захотелось бежать, но куда? Да и далеко ли убежишь с ее учебным протезом?

— Какое? – прошелестела Ева непослушными губами.

— Лицо Оксаны.

— Нет! Ты не имеешь права! – вскричала Ева.

Ее голос заметался по храму, стукаясь в обожженные стены.

Маб отправила бутылку в мешок, распрямилась, потерла поясницу и взглянула на Еву.

— Таков договор. Я даю тебе весь сундук, но однажды заберу навсегда одно из лиц, которые в нем хранятся.

— Умоляю тебя. Все что угодно, только не это лицо. Только не это лицо!

Ева хотела броситься к Маб, упасть ей в ноги, но не смогла пошевелиться. Как бывает под водой или во сне. Да и разве у нее бы получилось встать на колени? Колено осталось только одно.

— На колени падать ни к чему. Ты свое выстояла. Однако это не дает тебе права калечить чужие жизни. Люди не игрушки.

Ева отвернулась и стукнула кулаком в стену.

— Ненавижу тебя! Ненавижу!

Она плакала.

Когда она обернулась, в храме никого не было. Ни Маб, ни черного мусорного пакета. У самого алтаря серел круг выжженной земли вперемешку с золой. Там жгли костер.

На следующий день Володя не пришел, хотя они с Евой и договаривались. Прошло три дня, потом неделя, но он так и не появился. Ева обнаружила забытый им кубик-головоломку на диванчике, где раньше спала мама.

Фонарь внизу изливался тревожным белым светом в окно, рисуя на темной стене несколько световых квадратов. Ветка, трепетавшая на ветру, то опускалась на фонарь, то взлетала вверх. Световые окошки на стене смещались, смазывались, и, казалось, что по комнате мечется огромная черная птица. Ева лежала без сна на горячей подушке и продумывала план мести. Мысли лихорадочно метались. Снова взять лицо Платона? Елены Прекрасной? Или… лицо Володи?