Книга Сентябрь, страница 88 – Мехмет Рауф

— Сюрейя! – воскликнул он, вскакивая. Тот протянул ему руку.

— Да, это я, – сказал он. И с упреком добавил, что вот наконец они разыскали его.

— Потому что я не один, – продолжал Сюрейя, – Суад внизу, ждет в коляске.

Потом насмешливо объяснил:

— Если только мы не отрываем вас от какого-нибудь блаженства, то мы приехали, чтобы забрать вас и прокатиться.

Спускаясь вниз, Сюрейя рассказывал Неджибу, пытавшемуся отвечать глухим голосом: о том, что он здесь, Суад узнала от слуги из отеля, явившегося за его чемоданом; они ждали, что он заедет сам сегодня или завтра, но видя, что он так и не является…

Волнения последних дней в ее тонкой душевной организации лишили Суад воли, но тогда она лишь отдавалась течению событий; тогда ей казалось, будто она избавилась от горьких дум, томивших ее целый год, будто в жизни ее настали наконец светлые мгновения, – и она уверовала, что обрела счастье, купленное горькими жертвами.

Чем больше она любила Неджиба, чем больше вынуждена была признаваться в этой любви, тем яснее видела, что прежде, в тихом благополучии – или, вернее, в простом довольстве – своей жизни, она не ведала столь бурных страстей; и, видя это, она лишь теряла волю, не в силах противиться, и погружалась в жизнь, находя удовольствие в поддержании чувства, в котором не смела бы признаться даже себе.

Но теперь совершаемое ею было совсем иным; до сих пор Суад оставалась игрушкой, сегодня же сама привносила в это движение что-то, словно передавала ему энергию. Вчера, думая лишь о том, чтобы своим поступком – который должен был означать некое признание и согласие – осчастливить его, увидеть его и возрадоваться, отдаваясь наслаждению продлить это состояние, находя нестерпимое волнение в том, чтобы трепетать на краю опасности, отдавшись ей всецело, – теперь, с первого же шага, она не могла не чувствовать себя подавленной всей гнусностью своего поступка.

Суад видела, что даже отдаться этому счастью для нее невозможно, даже этому жалкому, безысходному, невинному счастью… Теперь, раз начав видеть гнусность своего поступка, она с ненавистью и отвращением к себе, с почти стыдливым смущением сознавала, с какой радостью, с каким желанием и удовольствием совершила это – и не только чтобы осчастливить его, но и из-за чувства, как бы слабо оно ни было, – то, что для порядочных женщин столь запретно.

И ее увлекало желание схватить мужа за руку и увести прочь от этой мерзости, которая все продолжалась, умереть, но вызволить из этого постыдного положения, в которое она сама их ввергла, этих мужчин, к которым еще так недавно питала такое уважение и в чьем уважении находила счастье.

Выше всего, выше чувств и впечатлений, выше рассуждающих и осуждающих способностей, был в ней голос, к которому она не могла оставаться равнодушной, даже некоторый инстинкт, находивший все это гнусным и отвратительным, – и он-то и показывал ей тяжесть и мерзость этого положения.

Но что же было делать? Жизнь, лишенная этих волнений, к которым она так привыкла за это время, казалась Суад невыносимой пустыней. Ах, если бы все могло продолжаться так, без этих удушающих, мучительных падений, лишь в этом невинном волнении…

Но она видела, что это невозможно и не может быть возможным, да и время то уже миновало, стало невозвратным прошлым, исчезнувшим желанием, события оттолкнули его и вырвались вперед. Что же было делать теперь, о Аллах? Никогда еще жизнь не казалась ей столь коварной, неуловимой и непокорной. Прежде она жила, словно плыла по течению. Затем, когда пришлось приспосабливать ее, эту жизнь, к себе, Суад начала постигать и узнавать ее и, решив, что узнала, вновь находила неведомое и, наконец, с возросшим ужасом увидела, что жизнь – непостижимая загадка, мучительная загадка, сплошь состоящая из безысходностей.