Книга Сентябрь, страница 121 – Мехмет Рауф

Но кого же именно она любила? Понять это было невозможно, ведь о каждом прохожем у Хаджер имелись сведения, любопытные подробности и мельчайшие детали. И вот однажды Суад невольно все же об этом узнала. Так, после двух дней, проведенных в признаниях, одним вечером Суад зашла в среднюю комнату, выходящую на улицу, и нашла окно свободным. Усевшись там, спустя несколько минут она увидела, как из-за угла, едва показавшись, появился коренастый, полноватый кавалерийский офицер среднего роста, который с нерешительностью устремил взор на окно и не отводил от него глаз. В тот же миг Хаджер, подбежав, оказалась у окна. Не обращая на Суад ни малейшего внимания, она облокотилась на другое окно эркера, так что Суад могла видеть лишь ее спину.

«Так значит, это он», – подумала Суад. Бедняга, не подозревая, что взгляд, устремленный на него сейчас, с тем же любопытством и интересом на протяжении всего дня взирает на многих, удалился, довольный своей мнимой победой.

Пока она смущалась этим невольно увиденным открытием, Хаджер внезапно обернулась и указала на флакон с лавандой, который держала в руках. Заливаясь судорожным смехом, она увидела любопытство Суад:

— Напрасно, тебе не понять! – Но затем принялась объяснять: – Помнишь, третьего дня… Мама дала ему двадцать пять курушей на лаванду? А между тем, вот…

И Хаджер указала на ценник на дне флакона. Суад увидела, что там было написано: восемнадцать курушей. Хаджер с презрительной усмешкой на устах изрекла:

— Дурак этакий, и врать даже как следует не умеет! Вот тебе и результат!

Суад, огорченная и серьезно смущенная, не находя слов, желая бежать, не находила себе места. Она не знала, что делать от тягости тех жестоких слов, что Хаджер изрекала о своем муже. Но нечто иное также тревожило ее в обществе этой особы – ее отношение к Неджибу. Пока она занимала Суад часами своими признаниями, в ее глазах, пылавших любопытством выведать все секреты, временами вспыхивал огонек. В этой женщине была какая-то торопливость в излиянии подобных вещей, и, говоря о них, она вся погружалась в предмет, и глаза ее вспыхивали таким блеском, что Суад лишь диву давалась. В беседе многое могло коснуться Неджиба. Тогда Хаджер, заговаривая о его холостой жизни и пылая любопытством, восклицала:

— Да у него иного дела и нет! Вечно ухаживает за женщинами! – И смотрела на Суад с глубоким любопытством, глаза ее при этом вспыхивали. Однако же, так как Неджиб интересовался более иностранками, она его все же не жаловала и, кривя губы, приговаривала:

— И как только можно любить таких женщин? Непостижимо!

Впрочем, хотя она и признавала их привлекательность, но, когда дело доходило до сравнений, она не находила в них ничего, кроме недалекости.

Когда она говорила, Суад трепетала от страха, что с губ ее сорвется какое-нибудь слово, взгляд или молчание ее обретет смысл, что-то будет угадано, а затем раздуто и породит новую ложь. Суад до того опасалась внутренне, что эти речи готовы были вырваться у нее непроизвольно, что готова была поклясться: «Клянусь, я ничего не знаю!.. Ничего нет!»

Да и было ли что-то? Разве не могла ли она поклясться, да еще и чистосердечно, что ничего не было? Рядом с ними она ощущала себя столь непорочною, что не страшилась бы принести клятву в своей невинности. Но когда она приходила к ханым-эфенди, чувство это становилось совершенно противоположным. Тогда, стыдясь того, что сравнивала себя с ними, она не могла отрицать, что пребывает на краю пропасти, и, погружаясь в клубок мучительных мыслей и противоречий, от коих не могла избавиться ни на миг, разрушала себя и умирала.