Книга Измена. 40 лет – ума нет, страница 17 – Анна Гром

Внешнее всегда отражение внутреннего. Даже внешне Григорий не желая принимать свою «взрослость» и нести ответственность. Вся жизнь играючи, понарошку. А что б не поиграть, когда у него две мамки, которые всегда пожалеют, погладят по голове (или по головке), накормят супчиком с котлеткой и прикроют оголившийся после очередного жизненного проигрыша зад.

— Давай не будем, Надь, устал как собака, – он даже не взглянул на меня, просто отмахнулся.

— Устал праздновать за мой счет? – съязвила я. Нет уж, ты заотдыхался ты, Меньщиков, всё-то у тебя легко! Но ты не соскочишь больше.

— Да что ж ты привязалась к этому счёту! Я же сказал, верну! – взъярился он. Руками театрально размахался. Узнаю актёрскую школу Ольги Михайловны.

— Сказал… Твоё слово куска туалетной бумаги не стоит, – хмыкнула я.

Тут душа поэта не выдержала. Георгий запустил пальцы в волосы, растрепал свой лакированный чуб, взглянул на меня своими тёмными глазами, полными праведного гнева. А как же, задето мужское достоинство ведь!

Когда-то Григорий Меньщиков казался мне невероятно привлекательным мужчиной. И познакомились мы прямо как в кино. Он увидел меня через панорамное остекление в одном салоне, где я когда-то работала по найму мастеров по маникюру. Увидел и влюбился с первого взгляда, как потом мне говорил. Выяснил у администраторши, как меня зовут и во сколько заканчиваю – что-что, а язык у него подвешен и харизма блещет, во всяком случае, десять лет назад так и было – и вечером ждал меня возле салона с букетом и забронированным столиком в ресторане. Тогда у него ещё машина была и хорошая, Тойота Камри. Пока ему не пришлось её продать, чтобы расплатиться за долги по очередному бизнесу. Артёмка тогда в школу уже ходил сам и сам себе обед и ужин мог разогреть, так что моё позднее возвращение никому бы вреда не принесло. Я согласилась. Так и завязалось всё.

Он был красив, харизматичен, привлекал своей такой немного нахальной манерой и амплуа плохиша с острым взглядом и невероятной уверенностью в себе. И мне льстили его настойчивые ухаживания.

Мне было чуть за тридцать, два года в разводе, соскучилась по вниманию, да и не рассчитывала я особо ни на что (привет этим «прекрасным» установкам про прицеп и «даже если вам немного за тридцать»), поэтому завертелось всё стремительно. Года не прошло, как мы расписались и съехались. А сейчас я смотрела на седеющего Меньщикова с отвращением. Как на рыбу тухлую, которая в холодильнике залежалась. Её бы выбросить пора, да всё рука не поднимается, жалко потому что потраченных денег. Хочется её кошкам подъездным вынести, да каждый раз забываешь. Так она и лежит, тухнет дальше.

— Вот видишь! Ты в меня не веришь, всё кривляешься передо мной, что такая вся бизнес-леди, занятая вся, а я просто пообщаться хотел, – Меньщиков пальцы веером выгнул, лицо корчил, изображая меня, потом повысил голос в жалких попытках оправдать своё поганое поведение и переложить вину и ответственность на меня. Нет, мой дорогой, это больше не проканает. – Ты же всё время работаешь! С тобой даже не выйти никуда, ты все время занята!

— Да, я работаю! Потому что ты не работаешь! – крикнула в ответ я.

Назревал полуночный скандал. Явное нарушение закона о тишине, чего мне соседи не простят. Но меня забрало так, что остановиться уже нельзя.