Книга Бывшие. Два часа до полуночи, страница 62 – Анна Гром

— На, ломик, — какой-то дед в ватнике, вынырнувший из метели позади меня, суёт мне в руки железку. Тяжёлый ломик-то. Я таким на стройке в юности орудовал.

Перехватываю его поудобнее, поддеваю край двери и дёргаю так, что жилы на шее едва не лопаются. Силы ещё остались молодецкие, ярость дает допинг. Металл стонет, замок вылетает с мясом. Распахиваю дверь, и на меня, как из смрадной глотки, пышет густой угарный газ с примесями бензина.

Ни херна не видно, света нету. Глаза привыкают к темноте, и я её вижу. На полу.

То, что она была на полу, её и спасло. По полу холод и воздух полз потихоньку, подарив ей отсрочку от смерти. Старая сука сидит за рулём, повесив голову на подбородок.

— Ида! — хриплю я, бросаясь к ней.

Хватаю её на руки, чувствуя, какая она пугающе легкая и холодная. Вытаскиваю наружу, на свежий воздух, в этот благословенный ледяной буран. Плевать на всё остальное. Только дыши, маленькая. Только дыши.

Сознание возвращается рывком, словно меня выдернули из ледяной полыньи. Первое, что я чувствую — невыносимый, обжигающий холод и чьи-то пальцы, мертвой хваткой впившиеся в мои плечи. Я на руках у Роса. Он осел на колени прямо в грязное месиво рыхлого снега, и его лицо, обычно непроницаемое и жесткое, сейчас искажено какой-то дикой, первобытной гримасой. Он лихорадочно, почти зло втирает снег в мои щеки, и эта колючая влага кажется раскаленным свинцом на коже.

— Пусти... — хриплю я, пытаясь оттолкнуть его руку, но пальцы не слушаются, они как чужие, ватные.

Хочу вдохнуть полной грудью, но легкие будто залиты гудроном. Вместо слов из груди вырывается надрывный, лающий кашель, от которого в глазах лопаются искры. Во рту — тошнотворный, едкий привкус гари, а голова... Господи, она весит тонну, пульсируя тупой, выматывающей болью, словно по черепу бьют чугунной сковородой. Желудок скручивает спазмом, к горлу подступает горячая, кислая волна тошноты. Меня выворачивает наизнанку от одного только запаха собственной одежды,

— Тихо-тихо, маленькая, сейчас... в больницу поедем, — его голос вибрирует у самого моего уха, срываясь на какой-то незнакомый, надтреснутый шёпот. Он прижимает меня к себе так сильно, что я слышу, как бешено, на пределе возможностей, колотится его сердце.

— Скорая вроде едет, может, подождёте? — какой-то старичок с ломиком в руках кружит возле нас, смотрит мне в лицо с пугающим любопытством, будто проверяя, жива я или не совсем. — Довезёшь?

Он сомневается, что я доеду до больницы?

— Тут трактор нужен, чтобы скорая проехала. Дороги замело. Ну а если проедет, пусть бабку увозит, — Рос кивает на гараж с распахнутыми настежь воротами, и меня пробирает ужас.

Ворота распахнуты настежь, зияя черной, ядовитой пастью, из которой все еще тянет сизым шлейфом угара. Меня прошибает ледяной пот. Воспоминания вспыхивают в мозгу ослепительной вспышкой.

— Да ты сам-то как проедешь по таким дорогам?! — ахает старик.

— На полном приводе, — рычит Рос, и в его голосе столько яростной решимости, что я не сомневаюсь: он и пешком меня донесет, если машина встанет.

— О, участковый вон идет, — старичок мгновенно ретируется, завидев представителя власти.

Я пытаюсь пошевелиться, опереться на локоть, чтобы хоть немного вернуть себе чувство реальности, но мир тут же пускается в пляс. Снег, небо и искаженное лицо Роса сливаются в мутную круговерть. Желудок снова протестует, и я замираю, боясь даже дышать.