Книга Гектор, страница 34 – Ольга Дашкова

Может, никогда. Может, было, но настолько давно, что ушло вместе с другими вещами, которые уходят, когда живешь достаточно долго так, как живу я.

Повернул голову.

Она спала на боку, лицом ко мне, одна рука под щекой, та же поза, что в первую ночь, я запомнил. Волосы распущены, темные, часть на подушке, часть на моем плече. Лицо без контроля, которое я видел раньше, только когда она уснула за столом на кухне. Просто лицо, но без слоя готовности и оценки следующего шага.

Я смотрел на нее и думал: вот оно.

Не про вчерашнюю ночь, а про это утро. Про то, что лежу и не хочу вставать. Про то, что ее волосы на моем плече, и это не неудобство, которое нужно устранить, а что-то другое, что-то, для чего у меня нет привычного слова, потому что я давно не пользовался этим словом.

Хорошо. Просто будет хорошо. Тихо и тепло, и она рядом, и больше ничего не нужно прямо сейчас. Это было новым. Или старым, настолько старым, что стало новым.

Я думал о вчерашнем вечере. О том, как она обошла стол, встала передо мной. Я видел, что она сделает, за секунду до того, как сделала, я всегда вижу движение раньше, чем оно происходит, это рефлекс. Видел и не двигался. Ждал.

Наклонилась и поцеловала первой. Это имело значение, и не потому что я считаю очки, а потому что она не делает ничего без решения. Если Нора Ингольф что-то делает, то она решила это сделать. Осознанно, без случайности. Значит, решила, значит, выбрала.

Меня.

Лежал и думал об этом и о том, что происходит внутри, когда об этом думаю. Что-то теплое и немного опасное, как бывает, когда стоишь у края и смотришь вниз, и не страшно, просто очень ясно понимаешь, что вот оно, край, дальше другое.

Я давно не стоял у края.

После Максима я закрылся. Без сентиментальности, как закрывают помещение, которое не планируют использовать. Не потому что решил так жить. Просто так вышло, и потом стало привычным, и привычное перестает казаться выбором.

Женщины были, я не монах. Но это всегда было понятным и ограниченным, без пересечения в то место, где живет что-то важное. Граница, которую я не переходил так давно, что почти забыл, что она существует.

Нора пересекла ее, не взламывая, не прося разрешения. Просто пересекла, тихо, как переходят границу, когда знают, что имеют право. И я не остановил.

Больше того, я сам сделал шаг первым. Утром на крыльце, прядь за ухо, имя, которое не произносил семь лет, это тоже был шаг, просто другого рода. Я дал ей Германа раньше, чем она попросила. Раньше, чем сам понял, что даю.

Это меня и занимало больше всего, не вчерашняя ночь, а утро. Прядь и имя. Потому что ночь можно объяснить: напряжение, близость, давно. А имя объяснить нельзя. Имя — это другое. Это то место, откуда не возвращаются к прежнему расположению.

Нора пошевелилась.

Я не двигался, наблюдал, как она просыпается. Сначала дыхание изменилось, потом она чуть нахмурилась, та секунда, когда мозг возвращает понимание, где находишься. Потом открыла глаза, посмотрела на меня.

Я смотрел на нее, не отводил взгляд, пусть читает что хочет, мне скрывать нечего, по крайней мере сейчас, по крайней мере здесь. Она молчала секунду.

— Доброе утро.

Два слова. Простые, обычные, но в том, как она их произнесла, было что-то тихое и настоящее, без брони, без слоя. Просто она, только проснувшаяся, с волосами на подушке, смотрит на меня.