Книга Месть ниоткуда, страница 110 – Михаил Михайлович Попов

— Скажите, а вы сами верующий человек?

Голос у него оказался приятный, мягкий.

— Я крещеный, но, к стыду своему, в церкви бываю нечасто. Венчания да отпевания.

Он понимающе, безо всякой иронии и даже без осуждения, кивнул.

— Вы попробуйте сходить к причастию. Ну сначала надо попоститься денька три хотя бы, исповедаться. Ничего нельзя получить не потрудившись. Да, скоро начинается Великий пост. Приходите, послушайте канон Андрея Критского, еще его называют — покаянный канон.

— Но…

— Все начнет проясняться само собой.

Я опять хотел сказать какое-то «но». Он только улыбнулся мне, перекрестил, хотя я и не просил благословения, и сказал, удаляясь:

— И не надо считать, что я был к вам невнимателен.

Я был то ли в ярости, то ли в растерянности. Медленно двинулся вон, к выходу из церковной ограды. Этот мальчишка меня просто-напросто щелкнул по носу. Честно признаться, я рассчитывал на другое. Что он мною заинтересуется, что ли… Все же не каждый день к тебе вот так обращается взрослый, незаурядный (это же видно!) человек, психотерапевт, с серьезным таким вопросом: «Конец света, блин!»

Церковь должна привечать, а не опускать! Тут храм, а не пресс-хата. Ну, Василиса… А к попам я больше не пойду. Как-то у них все так, что не подступишься. Будто блокировка стоит. Все не для тебя. Да, и надо признать: неубедителен я был. Кроме того, когда вокруг так светло и прохладно, не верится ни в какой апокалипсис.

Нет, нет, все не то, не то!

* * *

На столе уже стояла бутылка коньяка, между тарелками с бастурмой и тарелкой красного лобио. Принесли две бутылки армянской минеральной воды, долму, шашлык.

Пока накрывался стол, Гукасян смотрел мне в глаза; у него красивый, чуть заплаканный взгляд. Он вздыхал, и можно было понять, что он на что-то решается или уже решился.

Выпили по рюмке. Возможно, мне не нужно было этого делать. Человеку, принявшему угощение, трудно отказывать тому, кто его угощает. Сказать честно, я догадывался, о чем пойдет речь.

О девочке.

Она сидела в другом конце кафе. Рядом с ней находилась пожилая восточная женщина в черном платье и черном платке. Она сидела, положив свои натруженные руки на колени, и терпеливо глядела, как Майка ковыряется фломастерами в распахнутой тетради.

Забавно. Я уступил девочку Коноплёву, а она у Гукасяна. Разбираться в этих неправильностях мне было лень. Я устал. Коньяк был кстати. Я не сопротивлялся его согревающему вторжению. Раньше мне казалось, что Рудика мне будет труднее простить Нине, чем Коноплёва. Не потому, что он «не наш». Он, кстати, больше «наш», чем молдавский белорус, он коренной москвич, в отличие от меня. А теперь мне совершенно одинаково наплевать на то, что она изменяла мне с Гукасяном и Коноплёвым.

Вот на девочку стало не наплевать. И вместе с тем теперь мне ясно, что поздно на эту тему разводить переживания.

— Знаешь, я подумал, что будет справедливо, если она останется у меня.

— Справедливо? — Я оторвался от бастурмы.

— Справедливо, — подтвердил он и начал объяснять, какой именно смысл вкладывает в это слово. Он не хотел, чтобы я подумал, будто он подсчитывает количество съеденных Майкой цыплят и абрикосов в его кафе, и не хотел напоминать, что в «те» времена он фактически содержал Нину.

— ?

Немного смущаясь, как интеллигентный человек, вынужденный говорить на неинтеллигентные темы, он открыл мне, каково было истинное состояние дел в семействе Нины тогда. На самом деле отец ее попал в скверную историю. Да, он был обеспеченный человек, знатный, директор института, это верно, но его обвели вокруг пальца какие-то аферисты, и ему пришлось расстаться почти со всем своим имуществом. Даже с шубами. И Нина, и сестра ее Оля ютились в какой-то убогой обстановке, так что та помощь, что оказывалась им Рудиком, помощь продуктами и мелкими вещевыми подарками, была для них «большим подспорьем».