Книга Стать хищной птицей, страница 240 – Кира Брайан

— Мне нужно тебе кое-что показать. – Сорока поджала губы. – Я не должна, но тебе нужно это видеть. Я знаю, что это неправильно, но у нас ведь нет выбора, так ведь? Ты умный и хорошо соображаешь. Ты поймешь, что с этим надо делать.

— О чем ты? – Щегол нахмурился, испугавшись, какие еще карты ему сегодня раскроются.

Сорока не ответила, а лишь ухватила Щегла за руку, чтобы поскорее увести его в Гнездо. Деревянная дверь покосилась на петлях и готова была слететь с них со дня на день, а на столе стояла грязная посуда, до которой так и не дошли руки, чтобы ее помыть. Наспех скинув обувь у порога и бросив пакет с покупками на диван, Сорока повела Щегла наверх, в свою комнату. Щегол как завороженный остановился на пороге, словно он злой дух, чей путь преградила дорожка из соли. Сорока не просто впускала Щегла, а звала его за собой, хотела, чтобы он вошел. Он так долго мечтал, чтобы она разрешила ему стать частью ее жизни, а теперь боялся этого, словно подросток. Что его ждет за дверью? Ядовитые змеи, отрезанные пальцы или реки тоски и печали? Делать шаг назад уже поздно, ведь он стал частью жизни Сороки задолго до этого момента, и разрешение находиться рядом с ней тому подтверждение. Щегол уже стал частью этой сумасшедшей жизни Сороки, когда она рассказала ему сказку о маленьком мышонке. Сорока пустила его под свою колючую шкурку, позволяя обнимать ее и говорить о том, о чем не говорят с просто знакомыми людьми. Пока Щегол стоял на пороге, замешкавшись, Сорока рылась у себя в тумбочке и что-то искала.

— Нашла! – Она достала с самого дна стопку из тетрадей. – Ты почему не заходишь?

Щегол оперся на дверной косяк и разглядывал разрисованные стены. Они казались красочнее, чем в первый раз, а изображения намного интереснее. Щегол без шуток мог остаться здесь на целый день просто для того, чтобы рассмотреть каждую деталь. Заметив на стене, почти под самым потолком, маленького беленького мышонка, Щегол улыбнулся. Стать частью жизни Сороки было приятно. Намного приятнее, чем когда она пытается выклевать твои глаза. Он бы точно не хотел стоять против нее. Вспоминая их пьяную драку на ножах или даже, как она гналась за Матросовым, Щегол был, несомненно, рад, что они на одной стороне.

— Что там? – Он переступил через порог и сел рядом с Сорокой на кровать.

Это были старые толстые тетради, из которых уже сыпались пожелтевшие листы. Их было около пяти, и каждая была пронумерована. Щегол взял в руки тетрадь под номером один и открыл. Корявым детским подчерком была написана пара предложений о яблоне, доме и чем-то еще, что Щегол не смог разобрать. Позже, когда подчерк начал выравниваться, Щегол разобрал еще несколько слов, которые часто встречались в повествовании: Соловушка, Дрозд, Филин.

— Это дневники Сокола. – Сорока вздохнула. – Когда мы переезжали в Гнездо, он забыл их в здании, а я забрала. Знаю, что грубо с моей стороны отдавать их тебе, но, может быть, ты увидишь что-то между строк, что-то, что спасет его.

Щегол замер. В его руках лежала вся жизнь Сокола до Птиц. Кем он был и что с ним произошло, сейчас было буквально перед носом. В глазах потемнело, а сердце заколотилось сильнее, будто кто-то всучил ему немыслимые богатства, о которых мечтает каждый смертный. Ладони вспотели, а глаза жадно впивались в буквы, и Щегол насыщался близостью с человеком, который стал для него образцом лидера. Сильный и по-своему разбитый, он хранил рану глубоко внутри. И лишь после предательства Ласточки эта трещина пошла дальше и расколола его на тысячи кусочков.