Книга Стать хищной птицей, страница 235 – Кира Брайан

— Я знаю, что это не Чапа. И она не заменит ее. Но я надеюсь, тебе будет не так грустно, если у тебя появится новый друг. – Сорока поставила белого щенка на пол.

— Спасибо. – Глухарь положил руку на плечо Сороки. – А у меня для тебя тоже есть хорошие новости. Теперь я тоже птица. И я договорился с ними, чтобы они больше не ругались. Теперь мы заживем большой и крепкой семьей.

— Спасибо, добрая мудрая птица. – Сорока грустно улыбнулась и коснулась рукой чужой бороды. – Только они все равно будут, я это знаю. – Она нахмурилась, а потом удивленно взглянула на Глухаря. – Если ты теперь птица, это значит, что ты с нами навсегда?

— По крайней мере, до самой смерти. – Глухарь потрепал щенка за ухом. – Придумаем ей кличку?

— Она похожа на плюшевого медведя. У меня был такой в детстве.

Гнездо ожило, задышало и словно зажило собственной жизнью. Оно перестало походить на дом Филина и уж точно не имело ничего общего со зданием. Оно стало больше, чем просто дом. Гнездо питало энергией, дарило новые силы и являлось чистым полотном для лоскутного одеяла, которое Сокол начинал шить. Собрать эти четыре кусочка между собой было непросто, и нитка рвалась уже несколько раз. Но пока игла остается целой, а пальцы на месте, он будет продолжать шить. Лоскутки подходили не все, и еще много лет он не сможет найти подходящие. Каждый лоскуток должен быть особенным – по-своему изувеченный, тот, который нуждается в том, чтобы стать частью этого одеяла. Ради того, чтобы стать его частью, лоскуту придется оставить все позади и оборвать старые нити. Но иногда это стоит того, чтобы хотя бы на немного почувствовать себя частью этого безобразного, но теплого одеяла. Однажды Соколу повезет, и он найдет двойной лоскуток, что так отчаянно жаждет оторваться от прошлого. А более десяти лет спустя он подберет лоскуток от домашней пижамы, что станет последним куском картины. Ну а сейчас Сокол все еще пытается надежнее пришить к себе три разных лоскута, что не подходят ни по размеру, ни по материалу.

Серые здания, вымокшие от проливного дождя, возвышались со всех сторон и напоминали, что они и есть хозяева улиц, они – те, кто видит все. Они смотрели со всех сторон, словно софиты, и знали о каждом происшествии на улицах города. Они были величественны и беззащитны одновременно. Каково оставаться всевидящим и вечным, когда все, что осталось, – это наблюдать за происходящим без единой возможности вмешаться в череду событий? Словно Всевышний, они могли лишь сочувствовать отчаянным и обреченным и благоволить свободным и счастливым. В любом случае им всем светит лишь один путь.

Выйти в город требовали обязательства. Совесть изнывала от желания найти хоть что-то, что сможет помочь Птицам. Щегол не знал, что они ищут, но убедиться, что по улицам города не разбросаны трупы, на которых восседает Огинский, было просто необходимо. Пришлось переступать через себя, чтобы рискнуть высунуться из Гнезда, когда в прошлый раз их чуть не поймали в цепкие когти. Хоть что-то должно было остаться на своем месте. Даже если Птиц больше нет, а Гнездо – это просто домик в лесу, то история еще не закончена, и было просто необходимо найти решение, как ее завершить. Когда Щегол думал об этом, все было намного проще. Но со дня смерти Глухаря дорожка хоть и прояснилась от тумана, но идти по ней проще не стало. Щегол был в шаге от того, чтобы превратиться в агрессивного параноика, который за каждым углом видел силуэт человека, который приказал им играть в прятки. Ему чудилось, будто маска с Огинского слетела одним махом, и теперь на миловидном лице не осталось ничего живого. Когда карты были перевернуты рубашками вниз, то вся гниль полилась наружу. Щегол одновременно жаждал и боялся встречи с Огинским. Им нечего было друг другу сказать, а чистосердечное признание Сорока и Щегол получили еще пару дней назад в лесу. Теперь Щеглу оставалось лишь побороть свой страх и окончательно стереть с лица Огинского эту насмешливую улыбку.