Книга Стать хищной птицей, страница 233 – Кира Брайан

— Лжецы! – Девочка взглянула на Георгия Васильевича и мертвую собаку. – Лжецы! Зачем тогда позвали жить с вами? Вы только ругаетесь постоянно, как и мама. Ругаетесь, деретесь и уходите. Зачем вы забрали меня от нее, если ничего не изменилось? Зачем вам я, если вы такие… – Сорока развернулась и направилась в сторону города.

Никто не побежал за ней, чтобы успокоить или убедить в обратном. Ласточка лишь приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но слов больше не осталось. Она чувствовала себя пережеванной несколько раз, и хотелось закричать так громко, как только можно.

— Нам всем нужно остыть. – Сокол едва коснулся ее плеча. – Я разберусь со всем этим. Иди, проветри голову, а я помогу похоронить собаку.

Ласточка повернулась к нему, кивнула и побежала в противоположную от города сторону, в самую чащу леса. Злость и бессилие смешались воедино, и чтобы хоть как-то помочь себе, она сбежала из этого кошмара. Мысленно она навеки прикована к Соколу, этим людям и проблемам, но если удастся хотя бы на несколько минут расправить онемевшие крылья, то она ухватится за эту возможность зубами.

Ласточка бежала, не разбирая дороги, оставляя в голове лишь шум ветра и картинку мелькавших перед глазами сосен. Представить бы, что сосны – это плохие дни, будто они также мимолетно остаются позади без следа и не несут свою тень в завтрашний день. Ласточка почувствовала невесомость и облегчение, которых не хватало, как воздуха легким. Кто-то спасается из суровой реальности алкоголем, Сокол – причиняя боль близким словами, Георгий Васильевич – уходя в себя. А Ласточка выбрала бег до изнеможения. Так, чтобы ноги онемели и перестали двигаться, так, чтобы горло горело, а по всему телу пробегала колючая дрожь. Она упала на мокрую землю и закрыла лицо руками, чтобы никто не слышал ее крика. Ее плечи содрогались, а ноги не позволяли подняться, заставляя полежать подольше. Остаться бы навсегда среди этих сосен, превратиться бы в еще одно дерево и больше не переживать о сказанном и о том, что никогда не будет произнесено вслух.

На плите свистел чайник, и это был единственный звук, что хоть как-то разряжал тишину. Георгий Васильевич сидел за столом, глядя в одну точку, и, казалось, даже назойливый свист чайника не тревожил его. Сокол снял чайник и разлил кипяток по кружкам. Одну он поставил перед Георгием Васильевичем, а вторую оставил у себя. Над кружками поднимался медленный пар, извивался в воздухе, а потом растворялся. Сокол сел напротив и взглянул в бледное лицо мужчины.

— Вы как? – тихо позвал он.

— Тяжело, но я справлюсь. Она была мне другом на протяжении долгих лет. А теперь оставила после себя лишь воспоминания. Знаешь, я ведь ее совсем щенком подобрал. Тогда моя любимая скончалась, а через пару дней я нашел Чапу. С этого момента мы с ней всегда вдвоем. А теперь она меня оставила одного тешиться событиями прошлого. – Он слегка улыбнулся. – «К старости живешь воспоминаниями о годах расцвета»^[13], как говорил Майкл Слэйд. Моя жена любила его книги. Я пережил множество хорошего и плохого, и теперь мне осталось лишь вспоминать об этом.

— Не обязательно жить прошлым. – Сокол опустил взгляд. – Неважно, сколько вам лет, никогда не поздно начать с чистого листа. Вы же сами мне говорили, что никогда не поздно научиться подтягивать петли. Так вот так же никогда не поздно начать новый чистый лист. Каждый чистый лист – это как новая маленькая жизнь, как новая глава в книге, которая может быть только интереснее предыдущей.