Книга Стать хищной птицей, страница 208 – Кира Брайан

— Помнишь, как мы пришли сюда вдвоем после всего, что случилось? Ты тогда спела мне ту старую песню.

— А потом ты рассказал мне о тренировках с Филином. – Ласточка даже не переступила порога дома. – И мы дали друг другу обещания.

— После того дня я больше не слышал, чтобы ты пела.

— В этом больше нет надобности. – Ласточка отвернулась.

Сокол вздохнул и посмотрел на нее. Пела для него Соловушка. Она и была с ним по собственной воле. Больше нет Соловушки, так было бы правильнее сказать. Ласточка не певчая птичка. В ней нет того света и любви к миру, которые были частью Соловушки. Сокол не смел даже заикнуться об этом, потому что сам убил свою Соловушку, вытравил бедную птичку и заставить ее обрасти стальными перышками. Филин давно предупреждал его, что Соловушка и Дрозд никогда не возьмут в руки оружие. Дрозд не дожил до этого дня, а Сокол всучил пистолет Ласточке. Но сейчас, когда вечная война преследовала Сокола уже двенадцать лет и никакая месть не смогла вытравить этот яд из сердца, он так мечтал еще хотя бы раз услышать пение своей Соловушки и почувствовать тепло холодного тела. Сокол всеми силами пытался сделать из нее бойца, второго себя, чтобы не быть одним против всего мира. Но сейчас борьбы вокруг ему стало достаточно. Сейчас Соколу нужна была его Ласточка, Соловушка, его первая и последняя любовь.

— Как думаешь, кто сын Гурова? – Ласточка все так и стояла, опершись на дверной косяк.

— Я не знаю. – Сокол сложил руки в замок. – Не думаешь, что это слишком прозаично, что человек решил мстить нам за смерть своего отца, который последнее десятилетие провел в тюрьме?

— Да, было бы логичнее прибить нас, когда мы его туда посадили.

— Нужно быть последним психопатом, чтобы ждать столько лет.

— Забавно, правда? – Ласточка вскинула брови.

— Не язви, – Сокол цокнул языком. – Я-то все думал, в кого Сорока такой стервой выросла.

— Повезло, что от тебя в ней ничего нет. Я бы тогда давно удавилась.

Сокол снова посмотрел на Ласточку. Они давно не препирались. Последний раз это было, когда они только въехали в Гнездо. А потом тишина все громче звала их за собой. Но теперь Гнезда не осталось, старые раны надрывались с новой силой, а Ласточка тоже возвращалась к истокам. Бросать друг в друга ножи было приятнее, чем душить молчанием и ждать, пока второй подберет правильные слова, чтобы быть услышанным.

— Думаешь, весь этот цирк с рисунками и Бульбой это его рук дело? Забавно, что нам дали почувствовать вкус победы, а потом оказалось, что сожрали мы битое стекло.

— Оба варианта кажутся мне странными. Если это и правда, то я не понимаю, зачем это было нужно. Вслепую играть по чужим правилам некрасиво.

— Это определенно месть. Долгая, расчетливая и жестокая. – Ласточка вздохнула. – Я-то думала, это мы с тобой жертвы обстоятельств. Но, видимо, кто-то думает иначе. Представляешь? Мы с тобой плакались о том, какие мы несчастные, а для кого-то в итоге оказались злодеями.

— Мне плевать, кто и что думает. Я знаю, что мы действовали так, как должны были. Никто не смеет осуждать нас за действия и методы, которые мы выбрали. Никто не проживал то, что прожили мы. – Сокол поднялся и подошел к Ласточке. – Правда субъективна. А герои и злодеи могут легко меняться местами – зависит от положения зрителя.