Книга Маневр пустого города, страница 40 – Юнь Хуянь

— Ничего страшного, выходи за кого хочешь, а я своего дождусь…

И ушел, на ходу размахивая длинными руками. После этого он не влюблялся, не женился и не вмешивался в жизнь Чжоу Юнь, но все время молча «дожидался». И тогда, когда Чжоу Юнь вышла замуж, когда родилась Юань Юань, и тогда, когда муж Чжоу Юнь…

И в этот момент Чжоу Юнь смотрела на Яна-Болвана, смотрела на его виски, не зная, когда на них успела появиться проседь, когда прежде пышущее румянцем квадратное лицо осунулось и побледнело, и в голове мелькнуло: да, мы оба постарели. Но вслух она произнесла только:

— Заходи, присядь ненадолго!

Ян-Болван вошел в кабинет, поставил на чайный столик перед диваном сумку с камерой и положил рядом штатив в чехле. Еще у него была небольшая сумка с SD-картами и кардридерами (поскольку видеоматериалы занимают очень много памяти, репортеру приходится брать с собой на выезд много SD-карт, а для удобства их хранения и сортировки существуют специальные сумки-органайзеры с большим количеством отделений) – ее он ловко сбросил на решетку под столешницей и с высоты своего роста махом шлепнулся на диван:

— Устал сегодня так, что голова кругом, а сейчас еще надо ехать вместе с вашими в новую больницу да там снимать эту праздничную вечеринку неизвестно до скольки… Кстати, говорят, тебя отстранили, это как так вышло? Это из-за того, что ты была против переезда?

Ян-Болван был дураком только с виду. Чутье его не подводило – корень некоторых проблем он безошибочно видел сразу. Чжоу Юнь кивнула:

— Еще из-за «голубой комнаты».

— «Голубая комната» – это только повод. Цай Хэн работал в Отделе физкультуры и спорта, а теперь перешел в Отдел здравоохранения. Понятно, что многие этим недовольны. Ты была против его решения, и ему пришлось от тебя избавиться – как говорится, казнить одного в назидание сотне, продемонстрировать свою власть, – возмущенно говорил Ян-Болван. – Сейчас повсюду, и тут и там, все одно и то же, делают карьеру только политиканы, плетущие свои интриги, а людям, которые работают и делают дело, вовек ничего не светит!

Чжоу Юнь знала, что последние несколько лет Ян-Болван критиковал телевизионное руководство за то, что оно то и дело не пропускало в эфир репортажи о плохих новостях. Начальство держало его в черном теле, и, хотя он был уже не молод, ему до сих пор не дали даже первой категории^[18], поэтому в душе он был полон обиды и негодования. Ей хотелось утешить его, и она произнесла:

— Для таких людей, как мы, главное – жить с чистой совестью.

Ян-Болван тяжело вздохнул:

— Два дня назад мы с заместителем директора Гао ходили в стационар, чтобы кое-что поснимать. Когда мы поднялись на шестой этаж, там была резервная палата. Заместитель директора Гао сказал, что ваше отделение неотложной помощи может ею пользоваться. Почему ты не перевела детей из «голубой комнаты» туда?

— Это неудобно. – Чжоу Юнь понимала, что одной реплики из двух слов маловато для внятного объяснения, да и для объяснения вообще. – Кстати, спасибо тебе за помощь там, в палате наблюдения. Благодаря тебе мы вырвались из окружения.

Ян-Болван махнул в ответ рукой, что означало: «не стоит и вспоминать об этом». Немного помолчал, глядя на Чжоу Юнь, потом губы его дрогнули, словно он хотел сказать что-то, но слова так и не зазвучали. Вместо этого он оперся ладонями о бедра и с усилием извлек свое длинное и большое тело из дивана, подхватил с шаткого чайного столика свою сумку с камерой и штатив: