Книга Скажи пчелам, что меня больше нет, страница 424 – Диана Гэблдон

— Честити, — уничижительным тоном произнес Габриэль.

Сильвия стояла прямо, как молодой дубок, сжав кулаки и дрожа от ярости. Однако, когда она заговорила, ее звонкий голос звучал спокойно.

— Я развожусь с тобой, — сказала она. — Я вышла за тебя по доброй воле, любила и утешала тебя, родила тебе детей. И ты бросил меня, ты поступил со мной бессовестно и намерен продолжать в том же духе. Наш брак окончен. Я развожусь и отрекаюсь от тебя.

Габриэль выглядел ошеломленным. Рэйчел знала, что развод между Друзьями возможен, но не знала никого, кто прошел бы через это. Неужели подобное в самом деле только что случилось на ее глазах?

— Ты? Разводишься со мной?.. — Его лицо впервые покраснело от гнева. — Уж если кому и объявлять наш союз недействительным…

— Не я обманывала своего супруга. Не я совершила двубрачие. Но я заявляю, что наш брак расторгнут, и ты не в силах мне помешать.

Рэйчел непроизвольно нырнула за угол и прижала ладонь ко рту, словно боясь возгласом протеста нарушить разыгравшуюся сцену. Она уже собиралась улизнуть, когда Габриэль вновь заговорил:

— Разумеется, я оставлю Пейшенс и Пруденс при себе.

Рэйчел замерла. Она просто обязана снова осторожно выглянуть из-за уборной — по крайней мере, чтобы убедиться, что Сильвия не упала замертво от потрясения или ярости.

Однако Сильвия все еще стояла на ногах, вполоборота к ней; судя по налитому кровью лицу, ее душили слова, из которых она никак не могла выбрать подходящие.

— Я ужасно скучал по девочкам. — Похоже, Габриэль говорил серьезно.

— Разумеется, ты не скучал по Честити. — Голос у Сильвии дрожал — от ярости, Рэйчел в этом не сомневалась. А вот Габриэль, на чьем лице мешались жалость и раздражение, вряд ли правильно оценил настрой жены.

— Я… не осуждаю тебя, — сказал он. — Будь то… изнасилование или… или выбор, ты…

— О, конечно, выбор, — прошипела Сильвия. — Раздвинуть ноги или наблюдать, как голодают дети, — вот выбор, который ты мне оставил!

Габриэль напрягся.

— Что бы… какова бы ни была причина ее рождения, ребенок в этом не виноват, — проговорил он. — Она несет в себе свет Христа, как и все люди, но…

— Но ты, я полагаю, не хочешь признать Христа в ней или во мне!

Габриэль со всей силы сжал челюсти и какое-то время вел внутреннюю борьбу, явно пытаясь совладать с переполнявшими его чувствами.

— Ты не дала мне договорить, — ровно произнес он. — Я сказал, что оставлю Пейшенс и Пруденс при себе. Они будут счастливы, в безопасности, и о них хорошо позаботятся. Я дам тебе денег, чтобы содержать себя и… ребенка.

— Ее зовут Честити, — так же ровно сказала Сильвия. — И ты знаешь почему, хотя она, даст Бог, никогда не узнает. — Женщина шумно втянула воздух и медленно, словно дракон, выдохнула облачко белого пара. — Можешь не сомневаться, я оставлю ее себе — и ее сестер тоже. Я не буду говорить им дурное о тебе. Пусть думают, что отец их любил, они этого заслуживают, — произнесла она с легким нажимом на слове «думать».

— Ты не имеешь права забирать их у меня. — Казалось, Габриэль больше не сердится, пытаясь рассуждать прагматично. — Дети принадлежат отцу, таков закон.

— Закон, — с презрением повторила Сильвия. — Чей закон? Твой? Короля? Конгресса? — Впервые она огляделась на раскинувшиеся темные поля, голые деревья и окутанные дымкой дома вдалеке. — Разве не ты сказал, что у могавков иное представление о браке? Что ж, хорошо. — Она снова метнула в мужа твердый как камень взгляд. — Я поговорю с твоим хозяином, и мы посмотрим.