Книга Написано кровью моего сердца, страница 194 – Диана Гэблдон

Джейми сказал, что оставил Йена присматривать за текущим положением дела — точнее, дел: вчера столько всего произошло! Все, в чем я принимала участие и о чем рассказал по дороге домой Джейми, казалось невероятным и похожим на сон. Единственным по-настоящему ярким воспоминанием был разговор в саду — и то, чем он завершился в сарайчике для садового инвентаря. Мое тело до сих пор сладко ныло.

Похоже, внизу готовят завтрак — в восхитительный запах жареного бекона вплелся аромат гренок и свежего меда. Мой живот громко заурчал, и в ответ ему затряслась ведущая на чердак лестница. Кто-то медленно поднимался сюда. Вдруг это не Джейми? Я поспешно натянула сорочку.

И правда, не Джейми. Снизу медленно выплыл оловянный поднос, на котором теснились тарелка с какой-то едой, миска с кашей и глиняная кружка с чем-то дымящимся — вряд ли это чай, но и кофе оно не пахнет. Потом показалось сияющее личико Анри-Кристиана — он держал поднос на голове.

Затаив дыхание, я дождалась, когда Анри-Кристиан сойдет с лестницы и с церемонным поклоном вручит мне поднос, и зааплодировала.

— Merveilleux!^[55] — похвалила я.

— Фелисити тоже хотела попробовать, но она пока не может идти с полным подносом, разливает, — с гордой улыбкой сказал он.

— Ну, этого нам не нужно, правда? Спасибо, солнышко. — Подавшись вперед, я поцеловала Анри-Кристиана в пахнущий дымом и типографской краской висок и взяла кружку. — Что это?

Он с сомнением посмотрел на нее и пожал плечами.

— Что-то горячее.

— И правда. — Я обхватила кружку ладонями. Прошлой ночью на чердаке было тепло — день тогда выдался жарким, — но сегодня ночью дождь шел почти не переставая, и через прорехи в крыше тянуло холодом. Под ними стояли четыре или пять емкостей, и звонкая капель воды звучала симфонией. — А где Grand-père?^[56]

Анри-Кристиан вдруг густо покраснел, плотно сжал губы и яростно затряс головой.

— Что такое? Это тайна? — удивилась я.

— Не смей говорить ей! Grand-père велел молчать! — пронзительно крикнула из магазина Джоан.

— Сюрприз, значит? — Я улыбнулась и посоветовала: — Тогда лучше спустись и помоги маме, чтобы случайно не выдать тайну.

Анри-Кристиан захихикал, зажав ладошками рот, потом поднял руки над головой и резко подпрыгнул. Кувыркнувшись через голову, он ловко приземлился на руки и прошагал так до самой лестницы, для равновесия дрыгая в воздухе маленькими ножками. У меня сердце ухнуло в пятки, когда Анри-Кристиан подошел к краю — вдруг он решит спуститься по лестнице на руках? Однако он снова кувыркнулся и осторожно приземлился на верхней ступеньке, а потом со смехом запрыгал вниз, словно белка.

Улыбаясь, я бухнулась на разворошенную постель. Мы спали на охапке старой соломы из конюшни, от которой прямо-таки разило Кларенсом. Солому покрывали наши влажные от дождя плащи, простыня и ветхое одеяло. Джоан и Фелисити дали нам одну из своих перьевых подушек, а сами улеглись вдвоем на второй. Я прислонилась к стене и поставила поднос на бочонок из-под порошковой печатной краски. Вокруг лежали кипы бумаг, прикрытые от дождя промасленной тканью: еще не прошедшие через печатный станок чистые листы или брошюры, плакаты и книги без переплета — их ждали магазин и переплетчик.

Марсали ушла из магазина в жилую часть дома и громко выговаривала Анри-Кристиану. Больше никого из мужчин в доме, похоже, не было: Фергус и Жермен, вероятно, ушли развозить на Кларенсе утренний тираж сатирической газеты «Онье», которую Фергус и Марсали начали печатать еще в Северной Каролине.