Книга Эхо прошлого, страница 503 – Диана Гэблдон

— Йен, о господи, Йен, мой мальчик, — сказала она наконец, качая головой.

Йен выглядел ошеломленным. Он посмотрел на Джейми — тот пожал плечами, — а потом опять на мать.

Отдышавшись, Дженни поднялась, подошла к нему и обняла, уткнувшись залитым слезами лицом в его бок. Йен медленно, осторожно обнял ее и прижал к себе, словно нечто хрупкое и невероятно ценное.

— Йен, — повторила она, и ее напряженные плечи внезапно расслабились. — Ох, Йен, боже мой, как же вовремя ты пришел!

* * *

Она показалась мне меньше, чем я помнила, и тоньше. В темных волосах прибавилось седины, но синие глаза с кошачьим разрезом остались прежними, как и привычное повелительное выражение в них, присущее также и ее брату.

— Оставьте лошадей, — резко сказала она, вытерев глаза уголком фартука. — О них позаботится один из мальчишек. Вы наверняка замерзли и проголодались, раздевайтесь и проходите в гостиную.

Она мельком глянула на меня, с любопытством и еще каким-то непонятным выражением, но в глаза мне не посмотрела и повела нас в гостиную, ограничившись словом «идемте».

В доме пахло знакомо, пусть и несколько странно — торфяным дымком и едой: из кухни просочился аромат только что выпеченного хлеба. В коридоре стоял почти такой же холод, как и снаружи; двери комнат были закрыты, чтобы не выпускать тепло от топящихся в них каминов. Дженни открыла дверь в гостиную, и на нас пахнуло теплом. Она посторонилась, пропуская первым Йена.

— Йен! Йен, они приехали. Твой сын вернулся домой, — сказала она тоном, какого я у нее раньше не слышала.

Йен-старший сидел в большом кресле у огня, ноги его покрывал теплый плед. Он тут же встал и немного неуклюже — из-за деревянного протеза, который заменил ему утраченную в бою ногу, — пошел к нам.

— Йен, боже мой, Йен… — сдавленно сказал Джейми.

— Да ладно тебе, это все еще я, — напряженно ответил Йен.

«Фтизис» — так это называется. По крайней мере, так эту болезнь называют доктора. С греческого переводится как «увядание». Далекие от медицины люди говорят прямо — «чахотка», и понятно почему. Человек чахнет, болезнь словно съедает его заживо. Изнурительная болезнь, которая губит. Съедает плоть и укорачивает жизнь, болезнь — транжира и людоед.

Я не раз видела больных чахоткой в Лондоне тридцатых-сороковых годов двадцатого века и гораздо больше — здесь, в прошлом. Но я ни разу не видела, как она обтачивает живую плоть с костей тех, кого я люблю, и мое сердце облилось кровью.

Йен всегда был худым, даже во времена достатка. Жилистым и сухопарым — кожа да кости, как и у Йена-младшего. Теперь же…

— Если я кашляну, я не сломаюсь, — заверил Йен Джейми и, шагнув вперед, положил руку ему на шею.

Джейми осторожно накрыл его руку своей; пожатие усилилось, когда он понял, что Йен крепче, чем выглядит. Джейми закрыл глаза, чтобы сдержать слезы. Его хватка окрепла, он словно невольно пытался удержать Йена от падения в бездну, что разверзлась у его ног.

«Можно было бы перечесть все кости мои»^[123], — вспомнилась вдруг строка из Библии. И правда, можно — ребра проступали сквозь ткань рубахи, я видела даже, где они крепятся к позвоночнику.

— Давно он болеет? — спросила я Дженни, глаза которой блестели от слез. Она моргнула и сглотнула.

— Несколько лет, — уверенным голосом ответила она. — Он вернулся из эдинбургской тюрьмы Толбут с кашлем, и тот так и не прошел. Но в прошлом году Йену стало хуже.