Книга Дыхание снега и пепла, страница 446 – Диана Гэблдон

— И слава богу, — сказал он с жаром, который заставил ее рассмеяться.

— Потом какое-то время я думала, что должна стать историком — что я хочу им быть. Это было интересно, — добавила она задумчиво. — Я могла бы этим заниматься. Но на самом деле мне всегда хотелось строить. Делать разные вещи руками, понимаешь? — Она вытащила руку из-под его ладони и помахала своими длинными изящными пальцами. — Но я не уверена, призвание ли это.

— Думаешь, материнство может быть призванием в некотором роде? — он коснулся деликатной темы. У Брианны была задержка в несколько дней, но ни один из них не заговаривал об этом и не собирался заговаривать, по крайней мере пока.

Она бросила быстрый взгляд в сторону кроватки и состроила гримасу, значение которой он не смог расшифровать.

— Можно ли назвать нечто настолько случайное для большинства людей призванием? — спросила она. — Я не хочу сказать, что это неважно, только… В призвании должен быть какой-то сознательный выбор, так ведь?

Выбор. Что ж, Джем был абсолютной случайностью, но этот ребенок стал сознательным выбором.

— Я не знаю. — Он провел по длинной косе, разглаживая ее на спине у Брианны, и она инстинктивно прижалась ближе к нему. Он подумал, что она на ощупь казалась более женственной, чем обычно. Груди как будто изменились. Стали мягче. Больше.

— Джем уснул, — сказала она мягко, и он услышал удивительно глубокое, размеренное дыхание из кроватки. Брианна положила одну руку обратно ему на грудь, а другую немного ниже.

Чуть позже, уже погружаясь в сон, он услышал ее голос и попытался стряхнуть с себя дрему, чтобы переспросить, что она сказала, но сумел выдавить только невнятное:

— Ммм?

— Я всегда думала, что у меня есть призвание, — повторила она, глядя вверх на тени под деревянным потолком. — Нечто, что мне уготовано сделать. Но я пока не знаю, что это.

— Ну, тебе точно не было уготовано стать монахиней, — сказал он сонно. — Про все остальное — не знаю.

* * *

Лицо мужчины было в темноте. Он увидел влажно блестящий глаз, и его сердце забилось от страха. Звучал боуран.

У него в руке была деревяшка, дубина — казалось, она менялась в размерах, постоянно увеличиваясь, но он обращался с ней легко, как будто она была продолжением его руки. Она била в барабан, била по голове человека, чьи глаза, смотрящие на него, были наполнены влажным поблескивающим ужасом.

С ним было какое-то крупное животное, едва различимое в темноте, оно настойчиво терлось об его ноги, оно жаждало охоты, крови.

Дубина опустилась вниз, еще раз, вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз, послушно следуя за движением его запястья. Боуран будто ожил и говорил в его костях, удары посылали гул вверх по руке, череп проломился с влажным мягким стуком.

Ужас и жажда крови слились на мгновение, стали ближе, чем муж и жена, стали едины сердцем, желая одного — этого мягкого влажного звука и ночной пустоты. Тело упало, и он ощутил, как оно уплывает от него — ужасная потеря, — ощутил землю и еловые иголки под щекой после падения.

Глаза блестят влагой и пустотой, лицо с раскрытыми мокрыми губами лежит в отсветах пожара — он знает это лицо, но не знает имени. Животное дышит в ночной тишине у него за спиной, дыхание обжигает его ухо. Все в огне — трава, деревья, небо.