Книга Чужестранка, страница 421 – Диана Гэблдон

Я осторожно скосилась на отца Ансельма, но тот совершенно не разгневался, а, напротив, весело рассмеялся.

— Всем и ничем, – произнес он, катая это выражение на языке. – Мне нравится. Но вам, к сожалению, эти слова не подходят. Как член Святой Матери Церкви, вы навсегда остаетесь в ее лоне. Как бы мало вы ни знали о вере, вы точно такая же католичка, как наш Святой Отец Папа.

Отец Ансельм возвел глаза к небесам. Стояла хмурая погода, но листья на ольхе не трепетали.

— Ветер стих. Я хотел немного прогуляться, чтобы проветрить голову. Не желаете ли ко мне присоединиться? Вам потребны и свежий воздух, и движение, а мне, таким образом, представится возможность наставить вас в вере и объяснить смысл и значение обряда вечного бдения.

— Разом застрелить двух зайцев? – вяло заметила я.

Впрочем, идея если не религиозного просвещения, то прогулки показалась мне довольно интересной, и я принесла из комнаты свой плащ.

Благочестиво склонив голову, отец Ансельм провел меня мимо тихого и мрачного входа в часовню, а затем сопроводил по аркаде в сад. В саду мы уже не могли ни побеспокоить, ни отвлечь молившихся, и францисканец начал рассказ:

— Смысл бдения сам по себе весьма прост. Вспомним Библию, то, как Господь наш ночью ожидал в Гефсиманском саду суда, а затем распятия, и друзья Его, которые были там с Ним, заснули.

— Да, я помню, – сказала я. – «И приходит к ученикам, и находит их спящими, и говорит Петру: так ли не могли вы один час бодрствовать со Мною?»^[46]

— Да-да, мадам, – подтвердил он. – Именно так. Мы поочередно бодрствуем всю ночь, и Святое Причастие никогда не остается покинутым.

— И вам не тяжело вставать среди ночи? – поинтересовалась я. – Или вы каждую ночь не ложитесь?

Отец Ансельм склонил голову; небольшой ветерок играл блестящими темными волосами, тонзуру, покрытую легким, мягким пухом, похожим на мох, наступила пора побрить.

— Каждый из бдящих выбирает тот час, который более ему подходит. Для меня это два часа утра.

Он внимательно посмотрел на меня, словно пытаясь понять, как я отреагирую на сказанное.

— В этот час время для меня словно замирает. Все жизненные соки человеческого тела: кровь, желчь, флегма – внезапно сливаются в какой-то гармонии.

Он улыбнулся, открыв кривоватые зубы – единственный недостаток в его внешности, идеальной во всех прочих смыслах.

— Или сливаются в единении. Я часто думаю: возможно, этот миг равен мигу рождения или смерти, который, как мне кажется, каждому человеку выдается особенным. Каждому мужчине… и женщине, конечно, тоже, – добавил он, любезно склонив ко мне голову. – Именно в такой момент излома, – продолжал он, – кажется возможным вообще все. Можно посмотреть за пределы собственной жизни и удостовериться, что на самом деле нет никаких пределов. Когда время замирает, вы понимаете, что можете сделать что угодно, завершить это действие и вернуться в свой мир, обнаружив, что он неизменен – все осталось таким же, как было. И вы осознаете…

Он замолк и после паузы довершил:

— Вы осознаете, что все возможно, однако нет ничего необходимого.

— Но… вы при этом действительно что-то делаете? – спросила я. – Я имею в виду, например, молитесь?

— Я? Ну… я сижу и смотрю на Него. – Красивые губы растянулись в широкой улыбке. – А Он – на меня.