Книга Барабаны осени, страница 229 – Диана Гэблдон

Я больше не боялась; страх покинул меня во время встречи с… что бы это ни было. Но я все еще мерзла и была очень-очень голодна. Я положила череп на землю и свернулась вокруг него клубочком, укрывшись влажным пальто. Уснуть долго не получалось; я лежала в сырой норе и наблюдала за звездами в просветах меж туч.

Я все пыталась понять, что же такое произошло в последние полчаса… Правда в том, что нечего было и понимать, на самом деле ничего не случилось. Хотя дух остался рядом, неведомым образом убаюкивая, и я уснула, устроившись щекой на подушке из опавших листьев.

Спала я тяжело из-за холода и голода; сны проносились вереницей ужасных образов. Деревья, подпаленные молнией, горели, как факелы. Деревья, вырванные из земли, ползли ко мне, перебирая корнями.

Я лежала под дождем с перерезанным горлом, горячая кровь струилась по телу, согревая замерзшую грудь. Пальцы одеревенели и не двигались. Капли дождя холодными молоточками барабанили по телу, словно град, а потом вдруг становились теплыми и мягкими и поглаживали лицо. Меня хоронили заживо, черная земля засыпала открытые глаза.

Я проснулась; сердце стучало как бешеное. Была глубокая ночь; небо прояснилось и казалось бесконечным, меня обнимала кромешная тьма. Наконец я снова уснула.

Вдалеке выли волки. Я в страхе бежала от них по заснеженному осиновому лесу, а кроваво-красные капли смолы сверкали рубинами на белых, словно лист бумаги, стволах. Среди кровоточащих деревьев стоял мужчина с обритой головой, посредине остался лишь ирокез из гладких темных волос. На его губах играла неясная усмешка, а кровь на груди сияла ярче, чем смола на стволах осин.

Волчий вой ближе. Звери завывают и лают, в моих ноздрях сильный запах крови, я бегу со сворой, я бегу от своры. Я бегу. У меня волосатые лапы и белые клыки. Я бегу. В ноздрях запах крови, в ушах звон. Голод. Догнать, поймать, убить, растерзать. Кровь. Сердце бешено стучит, по жилам струится огонь. Азарт погони.

Кость хрустнула, как сухая ветка под ногами, и я почувствовала теплый солоноватый привкус костного мозга на языке.

По лицу словно щеткой прошлись, и я распахнула глаза. С морды, покрытой жесткой серой шерстью, на меня взирали желтые волчьи глаза, в пасти сверкали белые клыки. Я вскрикнула и оттолкнула зверя, но он снова кинулся на меня с громогласным: «Гав!»

Я припала к земле, обхватив голову руками и бормоча что-то несвязное. Едва рассвело. Нежный неяркий утренний свет освещал темную шкуру… Ролло!

— Ох ты ж, Господи Иисусе, ты-то как здесь очутился, чертово проклятое чудовище!

Сильные руки подхватили меня, вытянули из убежища, отряхнули и принялись ощупывать, проверяя, цела я или нет. Я потерлась щекой о мягкую шерстяную рубашку. Она пахла сыростью, мылом и Джейми, я всей грудью вдыхала этот божественный аромат.

— Ты как? Саксоночка, ради бога, с тобой все хорошо?

— Нет, — ответила я. — То есть да.

И разрыдалась.

Я быстро успокоилась и попыталась объяснить, но Джейми не слушал. Он поднял меня на руки, перепачканную с ног до головы, и понес через ручей.

— Тише-тише, — приговаривал он, крепко прижимая меня к себе. — Тише, mo chridhe.^[28] Все в порядке, ты со мной.

Я никак не могла прийти в себя после холода и кошмарных снов. Я долго не слышала другого голоса, кроме собственного, и слова Джейми звучали теперь как будто издалека, я не могла постичь их смысла. Лишь тепло, исходящее от него, было реальным.