Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 63 – Александр Витальиев

Он зевнул, показав два выпавших молочных зуба, и полез на кровать к сестре. Мира подвинулась, обняла его, и через минуту оба уже сопели. Я вышла, притворив дверь, и постояла в коридоре, пока дыхание не выровнялось.

В кабинете Марека горела свеча. Я постучала костяшками, вошла без приглашения. Он сидел за столом над чистым листом, перо лежало рядом нетронутое. Рисунок Миры я положила на стол перед ним, поверх листа. Он посмотрел на круги и стрелку, на подпись дочери, и лицо у него пошло пятнами, как при лихорадке.

— Это что? — спросил он хрипло.

— Мира прятала в игрушке брата, — ответила я. — Самка из круга приходила к твоей жене, когда ты был на охоте. Угрожала забрать Лучика в приют. Лина отвела детей к соседке и ушла в лес. Мира видела из окна.

Он молчал. Свеча потрескивала. Я ждала.

— Мира мне не сказала, — произнес он наконец.

— Мира не сказала, потому что ты спрашивал про записку, а не про самку. Ты ищешь, кто виноват, и находишь жену. Она нашла, кто виноват, и спрятала доказательство в тряпичного волка. Дети видят больше, чем мы думаем, Марек. И молчат они не потому что не доверяют, а потому что боятся, что взрослые сделают только хуже.

Он убрал руки со стола, будто обжегся. Я подождала, пока он посмотрит мне в глаза, а не в рисунок.

— Совет пришлет за самкой подбросившей платок, — сказала я. — Карин обещал. Но самка, которая приходила к Лине, может быть другая. Может быть та же. Я не знаю. Завтра я попрошу Миру описать ее. Если это та же самка, у нас есть свидетель ребенок. Если другая у нас есть причина не отдавать детей в приют совета до конца разбирательства. Ты готов объявить это стае?

Он кивнул, не сразу, а как человек, которому нужно время, чтобы слова дошли до ног. Я взяла рисунок со стола, свернула трубкой, спрятала в карман рядом с ключом от школы. Свиток был теплый от его свечи, пах сургучом и дымом.

— Мира нарисовала это углем из твоего камина, — сказала я уже в дверях. — Она приходила сюда ночью, пока ты спал. Не запирай кабинет, когда дети не спят. Лучше запирай, когда уходишь. Понял?

— Понял, — ответил он, и голос у него был как у человека, которому только что объяснили, что его собственный дом ему не принадлежит.

Я вышла, прикрыла дверь и пошла вниз, на кухню, поставить чайник. В печке догорали угли, и жестянка из-под мази, куда я ссыпала пепел от платка с рыжей шерстью, стояла на полке у окна. Я подвинула ее ближе к стене, чтобы не мешала, и накрыла чистым полотенцем. Пепел пах полынью, и я подумала, что где-то в этой усадьбе есть женщина, которая приносит с собой полынь, мед и чужую волчью шерсть, и эта женщина думает, что дети никому не расскажут. Дети рассказали. Дети всегда рассказывают, если кто-то слушает. Я слушаю. Мне за это платят пять монет в месяц, и я отработаю каждую, прежде чем уйду.

Хлеб на столе еще дымился. Я отломила горбушку, чтобы занять руки. Если Лучик опять не слышит поле отца вторую ночь, я уведу его в лечебную и закрою дверь на ключ. Это моя работа, это то, за что мне платят пять монет в месяц.

— Лечебная для детей, — ответил он глухо. — Она заперла ее, когда уходила. Я не открывал. Я не знал, что там.

Я повернула ключ и толкнула дверь. За дверью была маленькая комната с детской кроватью, застеленной серым одеялом, и полкой, на которой стояли три банки с подписями «Лучик», «Мира», «На двоих». На стене висел рисунок углем: две тени, большая и маленькая, держатся за руки. Тень большая была без лица. Лина не нарисовала ему лицо на прощание.