Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 56 – Александр Витальиев

Он стоял на пороге, без шапки, с красными глазами, в расстегнутом полушубке. За ним — пустой коридор. Самок уже не было.

— Ты отказала самкам, — сказал он.

— Да.

Он вошел, закрыл за собой дверь, посмотрел на детей, на меня.

— Мерку, — сказал он. — Они хотели мерку с тебя.

— Да.

Он сел на пол у двери, прямо в полушубке. Провел ладонью по лицу.

— Зачем? — спросил он. — Зачем ты их не пустила?

— Потому что мерка — это обещание, которое я не давала. И платье — не мое. И детская — не их. И вы, альфа, не у себя в кабинете.

Печь догорела до серых углей, и в комнате стало холоднее. Я сняла с гвоздя за печкой свой саквояж, раскрыла на коленях, разложила три мотка чистой шерсти, ножницы и горшок с гусиным жиром. Мира смотрела, как я работаю, не мигая.

— Сейчас обрежу ленту, — сказала я, — и сожгу.

— Это чужая лента, — ответила Мира. — Если сожжешь чужое, круг скажет, что ты сожгла их слово.

Я остановилась. Она была права. Лента была не моей, и жечь чужую вещь в доме альфы без его приказа — это уже не отказ, это публичный вызов.

Марек поднялся с пола, отряхнул полушубок. Посмотрел на меня так, будто впервые увидел человека, а не функцию.

— Я заберу, — сказал он. — И верну при них. Скажу, что платье не нужно. Что мерка не нужна. Что пока я альфа, в этой детской никто не шьет платьев без моей подписи.

— А если они спросят, для кого лента? — спросила Мира.

— Скажу, что для моей дочери. И для моей дочери мерку не снимают чужие руки.

Мира кивнула. Лучик у печи чмокнул, перевернулся на бок.

Я сложила саквояж, убрала ножницы. Горшок с жиром поставила на полку рядом с пустырником прежней хозяйки. Марек взял корзину с лентой, вышел. В коридоре пахло воском и чужим мехом.

Мира посмотрела на закрывшуюся дверь.

— Он никогда раньше не говорил «для моей дочери», — прошептала она. — Он говорил «для стаи». Или «для детей». Никогда — для моей.

Я присела рядом с ней, взяла ее ладонь. Маленькая, с мозолью от угольного карандаша.

— Значит, сегодня он начал говорить иначе.

За дверью послышались шаги — тяжелые, быстрые. Марек вернулся через минуту, без корзины. На щеке у него розовела свежая полоса, будто кто-то хлестнул его по лицу перчаткой.

— Вернул, — сказал он глухо. — Старшая взяла ленту, ударила меня перчаткой по лицу и сказала, что совет узнает об этом завтра в полдень.

Я встала, подошла к нему, посмотрела на полосу. Не кровь, просто красная кожа.

— Больно? — спросила я.

— Нет. — Он помолчал. — Стыдно.

Мира встала у печи, подошла к отцу, положила ладонь ему на спину. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Пап, — сказала она тихо, — не подписывай им ничего завтра.

Он опустил голову.

— Мира, — сказал он, — я не умею не подписывать. Я всю жизнь подписывал.

— Тогда научись, — ответила она.

Я отвернулась к окну. За стеклом падал снег, ровный и густой. Где-то за двором, в доме круга, старшая сейчас писала жалобу совету. А я стояла в детской, и у меня в кармане лежал ключ от школы, и в голове — четыре строки про Лину, и на щеке у альфы розовела полоса от чужой перчатки.

Завтра в полдень совет вынесет решение. А пока — ночь, печь, дети, и мужчина, который впервые сказал «для моей дочери» и тут же получил за это по лицу.

Я подошла к печи, подбросила поленья. Огонь взялся сразу, жадно. Лучик у коврика улыбнулся во сне.