Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 38 – Александр Витальиев

Он посмотрел на кружку. Потом на меня. Потом на связку пустырника, перевязанную по-моему.

— Она вязала на левом, — сказал он тихо.

— Да, — ответила я. — На левом. А я на правом. Это не ошибка. Это знак, что в этой связке работали две разные женщины. Если ты отнесешь ее совету, они увидят.

Он взял кружку. Понюхал. Отпил. Я видела, как его кадык дернулся, как он сглотнул горечь, как на секунду прикрыл глаза. Он знал этот вкус. Его жена варила так же.

— Сядь ровно, — сказала я. — Я сейчас буду делать повязку. Если ты будешь сидеть, тебе придется смотреть, как я работаю. Если ты не хочешь смотреть, уйди.

Он не ушел. Он сидел, пил отвар и смотрел, как я режу чистую тряпицу, как кладу в нее щепотку мяты и дубровки, как заворачиваю в марлю и опускаю в теплую воду. Он смотрел, как я работаю, и впервые не указывал мне, как это делать. Это была его цена, которую он платил молча.

Я накладывала повязку, когда дверь снова открылась. На пороге стояла самка из круга, та самая, что вчера приходила проверять мою работу. За ней — еще одна, постарше, с родовой булавкой на воротнике.

— Мы пришли осмотреть ребенка, — сказала старшая.

Я не встала. Я держала повязку двумя пальцами и смотрела на них через стол, через разложенные доказательства, через его кружку с отваром.

— Ребенок спит, — ответила я. — Осмотр после сна. Если вы не верите, что я его лечу, спросите у него самого. Он проснется через час.

Старшая перевела взгляд на Марека. Он молчал. Он допивал мой отвар и смотрел в кружку.

— Альфа, — сказала она.

— Выйди, — ответил он, не поднимая глаз. — Я сказал.

Они вышли. Дверь закрылась. Я промокнула повязку, положила в чистую миску, накрыла полотном. Руки у меня не дрожали. Я не дала им дрожать.

— Она вернется, — сказала я. — С подписью совета.

— Пусть, — ответил он.

Я впервые услышала от него это слово. Он поставил кружку, встал, пошел к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Я пришлю к тебе Миру, — сказал он. — Она хочет показать тебе новый рисунок.

И вышел. Я слышала, как он идет по коридору, и шаги у него были ровные, и я поняла: он впервые не приказал мне уйти. Он просто вышел сам.

Он стоял надо мной, и я видела, как у него дрожит челюсть, и как он сдерживает рык, и как его руки лежат на столе, не на мне, но рядом.

— Уходи, — сказал он.

— Нет, — ответила я. — Я останусь и вылечу твоего сына. А ты сядь и выпей отвар. Он горький, но он твой.

Утро началось с того, что мне не дали спокойно перевязать Лучику щиколотку. В лечебной пахло мятой и нагретой смолой, на столе лежала чистая тряпица, я уже занесла ножницы над бинтом, когда в дверь постучали сухим коротким стуком — не кулаком, не ладонью, а костяшками, как стучат люди, привыкшие будить хозяев, не хозяев.

— Открыто, — сказала я, не поднимая головы.

Дора вошла без подноса, в одной руке у нее была связка ключей, в другой — жестяная коробочка без бирки.

— К воротам идут, — сказала она утверждением, не вопросом. — Из совета. Проверка на запах чужой крови.

Я отложила ножницы. Лучик на печи приоткрыл один глаз и снова смежил веки — отвар вчерашней ночи работал, как надо.

— Чьей крови? — спросила я.

— Чужой. Твоей, стало быть.

Дора поставила коробочку на полку, между пустой склянкой из-под масла и связкой чабреца, и пошла к двери. На пороге обернулась.