Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 127 – Александр Витальиев

— Иди, — сказала я. — Сегодня урок. Мне нужно, чтобы в доме пахло хлебом, а не страхом.

Дора ушла. Я вернулась в сторожку, допила чай, надела чистый передник, взяла бересту с подписью и ключи и пошла в детскую.

Детская была залита утренним светом. Окно было открыто, и в него пахло снегом и холодной хвоей. Мира сидела за столом и рисовала. Лучик сидел на полу у печи и строил башню из кубиков. Марек стоял у двери, в расстегнутой рубашке, и на меня не смотрел. Он смотрел на детей, и впервые за пять лет в его глазах не было ни власти, ни долга. Была обычная отцовская усталость, и я поняла, что он не спал третью ночь, и что если я его сейчас не выгоню — он уснет стоя.

— Иди в кабинет, — сказала я. — Спи. Если совет приедет за меркой, я приму их сама. Если совет захочет видеть, как спит младший, — пусть поднимается сюда. Если совет захочет закрыть лечебную — пусть сначала научит Лучика спать без воя. Все. Иди.

Марек посмотрел на меня, и я увидела в его глазах ту самую усталость, которую видела вчера у печи, и ту самую дрожь, которая прошла по его коже, когда я убрала ему прядь. Он кивнул, вышел, и я слышала, как в коридоре его шаги стали тяжелее, и как дверь в кабинет закрылась без скрипа, и как через минуту из-под двери потянуло сном — человеческим, густым, с запахом сухого дерева.

— Мира, — сказала я. — Положи карандаш. Урок.

Мира положила карандаш и посмотрела на меня. У нее в глазах была та самая осторожность, которую я видела в первый день, когда она спросила, можно ли мне остаться. Только теперь осторожность была не страхом, а привычкой, и я знала, что эту привычку мне придется ломать долго, и что одной зимой тут не обойдется.

— Сегодня, — сказала я, — мы рисуем дерево. Без тени. Тень появится сама, если ты ее боишься. Если ты ее не боишься — дерево будет стоять одно, и под ним будет снег, и больше ничего.

Мира взяла чистый лист. Лучик подполз к столу и тоже взял лист, и у него в руке карандаш был как маленький топор, и он держал его крепко, как держит ребенок, который привык держать что-то тяжелое.

— Тать, — сказал он. — Дерево.

— Дерево, — ответила я. — Смотри.

Я взяла свой лист и нарисовала ель. Тонкие ветки, толстый ствол, под стволом — снег. Без тени. Без волка под деревом. Без арбалета. Просто ель, и больше ничего. Лучик смотрел, как я рисую, и его карандаш шевелился рядом, и через минуту на его листе появилась кривая елка, и под елкой — волк. Не страшный. Просто волк, с человечьими глазами и с хвостом, как у Марека.

Мира нарисовала ель тонкими ветками, и под елкой — девочку, и девочка держала за руку мальчика, и мальчик был маленький, и у него в руке была ложка, и ложка была как маленький топор, и я поняла, что Мира нарисовала нас с Лучиком, и что для нее мы уже стали частью дома, а не гостьями, которых завтра прогонят.

— Хорошо, — сказала я. — Лучик, у тебя волк. Это хорошо. Волк — это папа. Мира, у тебя девочка и мальчик. Это мы с тобой. Тени нет. Урок удался.

Мира подняла голову, и я впервые увидела в ее глазах не осторожность, а обычный детский интерес. Лучик поднял свой лист и показал его двери, за которой спал Марек, и я поняла, что он хочет показать рисунок отцу, и что для него это важнее, чем еда.

К полудню подъехали сани. Карин сошел один, без самки, без Ирмы. В руках у него была береста с печатью и свернутая ткань. Я вышла на крыльцо с книгой под мышкой и с ключами в кармане.