Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 111 – Александр Витальиев

— И платье, — сказала я, — приложите к нему мерку со шкафа и мерку с моего плеча при всех. Сейчас. На крыльце. У меня руки мокрые, я их не вытирала после каши, запах юбки Лины никуда не делся. Если платье пахнет мной, я его ношу. Если пахнет крахмалом и чужим одеколоном, я его жгу.

Ирма посмотрела на Карина. Карин посмотрел на самку из круга. Самка посмотрела на меня. Я встретила ее взгляд. Она отвела первой. Я не улыбнулась. Мне было не до улыбки. Мне было до того, чтобы Лучик, когда проснется, не увидел во дворе чужое родовое платье, на котором уже отмечено место под руну. Я перевела взгляд на Марека. Он чуть кивнул. Не приказ, не разрешение. Кивок человека, который впервые за долгое время услышал собственный голос в моем ответе и не испугался его.

— Снимайте мерку, — сказал он Карину. — При мне. При Ровен. При детях, если они проснутся. И если платье пахнет не ею, я подпишу возврат ткани и серебра стае лично, без сговора. Если пахнет ею, я подпишу другое. Что это платье мокрое от чужого одеколона и шилось без невесты на заказ совета.

Карин не ответил. Ирма молча развернула сверток. Платье было кремовое, плотное, с вышивкой по вороту в виде волчьих лап. Пахло крахмалом и чужим одеколоном. На мне не пахло ни крахмалом, ни чужим одеколоном. На мне пахло ромашкой, мятной присыпкой и юбкой Лины. Если приложить ткань к моему плечу, совет сам увидит, чья кожа оставляет след, а чья только нюхает шов.

Я не стала ждать. Я отдала платок Карину, книгу оставила при себе и пошла обратно в дом. У двери обернулась. Марек все еще стоял на крыльце и смотрел на меня. Не на сверток. На меня. И впервые за все время мне не хотелось отвести взгляд. Я только сказала:

— Лучик проснется через час. Если совет хочет видеть, как он спит в человечьей форме после моего лечения, пусть поднимается в детскую. Если хотят видеть, как он воет после чужого платья, пусть остаются во дворе.

Я вошла в дом и закрыла за собой дверь. На лестнице стояла Мира с углем в руке, и я не знала, сколько она уже слышала.

Я прикрыла дверь на щеколду изнутри, и Мира не спросила, зачем я это сделала. Она стояла на третьей ступеньке, ниже меня на полголовы, и сжимала уголь так, будто это была не палочка, а рукоять ножа, которому ее научили доверять. Уголь был новый, мягкий, из печки Доры, и на нем еще держался запах теста и жира. Я знала этот уголь. Такими Мира рисовала тени страха. Такими она оставляла следы на стене, которые взрослые потом оттирали тряпкой и не понимали, что не отмыли.

— Ты слышала, — сказала я. Не спросила, сказала. У нее на виске билась жилка, и я поняла, что она слышала не только конец, а почти все.

— Про платье, — ответила она тихо, — и про мерку, и про то, что мама боялась. Я слышала, как ты сказала маме про шов. Я не знаю, какой шов.

Я села на ступеньку ниже нее, чтобы мои глаза оказались на уровне ее подбородка. Так меня учил старый Север разговаривать с детьми, которые стоят выше. Не смотреть вверх, не смотреть сверху, не задирать голову, чтобы ребенок видел только твой лоб и думал, что ты его судишь.

— Шов, — сказала я, — это когда ткань сшивают по фигуре. У платья есть своя фигура, под которую его шили. Если фигура под меня, то шов будет мой. Если под другую женщину, то шов будет чужой. Ты чувствуешь, что тебе шьют одежду, и видишь, под чью руку заложен рукав.