Книга Жена Фараона, которую должны казнить, страница 62 – Маргарита Фуаро

Это было страннее любой ссоры.

Раньше он спорил с каждым моим словом. «Нельзя». «Не по правилам». «Ты не имеешь права». Теперь только спрашивал:

— Ткань менять?

— Да.

— Вода тёплая или прохладная?

— Для лба прохладная. Для рук — тёплая.

— Отвар?

Я посмотрела на чашу.

— Слабый. Если проснётся и сможет глотать.

Он кивнул.

Ни оскорблений. Ни храмовой гордости. Ни разговоров о том, что обвинённая жена не смеет прикасаться к царскому ребёнку.

Только ребёнок.

И это пугало сильнее.

Кахем стоял у двери. После пожара он был перевязан, ожог на руке прикрыт чистым льном, но уходить он отказался. Стража у покоев сменилась: теперь перед дверью стояли не люди храма, а воины Кахема. Птахор оставался во дворце под надзором, но я не верила стенам. В этом месте даже закрытая дверь умела лгать.

Раэм ушёл час назад.

Не потому что хотел. Потому что нужно было.

Он приказал поднять списки всех, кто знал имена его сыновей. Истинные, храмовые, домашние, защитные — любые. Кто принимал участие в первом ритуале колыбели. Кто входил в Зал первых колыбелей за последние годы. Кто имел доступ к архивным печатям.

Он уходил медленно.

Сену тогда спал. Раэм наклонился к нему, коснулся волос и сказал почти беззвучно:

— Я вернусь.

На этот раз я поверила, что вернётся.

Хепу растёр травы в маленькой каменной чаше.

— Речная мята, полынь, семя белого лотоса. Немного соли Сехметары. Без дыма.

Он сказал последнее так, будто признавал поражение.

— Хорошо.

— Не говори так удивлённо.

Я подняла глаза.

— Вы впервые не пытаетесь наполнить комнату курильницами.

— Ты впервые не говоришь так, будто все, кто родился до тебя, лечили детей камнями.

Я устало выдохнула.

— Справедливо.

Он посмотрел на Сену.

— Дым помогал другим.

— Может быть.

— При лихорадках, при дурном сне, при детских страхах. Иногда ребёнок успокаивался от запаха знакомого ритуала.

— Верю.

Хепу нахмурился, будто моё согласие сбило его сильнее спора.

— Но Сену не успокаивался, — сказала я. — Он задыхался.

— Да.

Одно короткое слово.

И в нём было больше признания, чем в длинной исповеди.

Мы снова замолчали.

Снаружи начало светлеть. Рассвет просачивался в комнату бледным золотом, но радости в этом свете не было. Он только показывал, как сильно осунулся мальчик, как глубоко залегли тени под его глазами, как неестественно спокойно лежит маленькая рука на покрывале.

— У Иари было так же? — спросила я.

Хепу не сразу ответил.

Пестик остановился в его пальцах.

— В конце — да.

Сат-Исет резко повернулась.

— Ты говорил, это царская лихорадка.

— Я думал, что это царская лихорадка.

— Ты говорил, что он поправится.

Хепу закрыл глаза.

Лицо его стало старым.

— Да.

Кормилица шагнула к нему, будто хотела ударить. Или закричать. Но остановилась у ложа Сену. Не смогла отойти от ребёнка.

— Он просил воды, — сказала она глухо. — Иари просил воды, а ты сказал не давать много, потому что так велит отвар.

Хепу сжал пестик.

— Я помню.

— Он говорил, что ему холодно. Мы укутывали его, а лоб горел.

— Я помню.

— Он говорил про мальчика под полом, а мы велели ему молиться.

— Я помню!

Голос сорвался.

Комната замерла.

Хепу-Сехмет тяжело дышал. Его пальцы побелели на каменной чаше. Впервые я увидела в нём не упрямого храмового врача. Человека, который каждый день приходил к постели умершего ребёнка и всё ещё слышал, как тот просит воды.