Книга Жена Фараона, которую должны казнить, страница 47 – Маргарита Фуаро

— Нет.

«Он зовёт меня именем, которое утонуло.»

Слова расползались.

Сначала исчез «зовёт». Потом «именем». Потом осталось только «утонуло».

— Раэм!

Я не знаю, почему позвала его по имени.

Не титулом.

Не «владыка».

Просто — Раэм.

Комната застыла на половину вдоха.

Фараон посмотрел на меня.

Но я уже держала детский клочок перед ним.

— Смотрите. Сейчас. Запомните.

Он понял.

Подошёл, взял папирус, прочитал. Глаза двигались быстро. Очень быстро. Он не говорил вслух, будто боялся, что слово исчезнет от дыхания.

— «Он зовёт меня именем, которое утонуло», — произнёс он наконец.

Слова прозвучали тяжело.

И сразу после этого надпись пропала.

Полностью.

Клочок стал пустым.

Меху тихо застонал.

Кахем сжал рукоять меча так, что побелели костяшки.

Я смотрела на чистый папирус и чувствовала, как внутри поднимается бессильная ярость. Снова. Опять. Нашли — и потеряли. Увидели — и дворец стёр. Как царапины на ложе. Как Меру. Как Хати.

Раэм медленно положил пустой клочок на стол.

— Нет, — сказал он.

Одно слово.

Но в нём было столько холода, что даже я вздрогнула.

Он повернулся к Кахему.

— Закрыть архив.

Меху побледнел.

— Владыка…

— Никто не входит. Никто не выходит. Все записи о рождении, смерти, имени, признании и погребении Иари и Сену — под стражу. Немедленно.

Кахем склонил голову.

— Да.

— Всех, кто входил к футлярам после смерти Иари, найти.

— Да.

— Печатников храма Раэна — привести.

При этих словах даже Кахем на секунду замер.

— Всех?

— Всех.

— Это коснётся Птахора-Раэни.

Раэм посмотрел на него.

— Особенно его.

Вот тогда я поняла: что-то действительно изменилось.

Не во дворце.

В нём.

Живой бог начал подозревать своих жрецов.

А это было опаснее любого моего вопроса.

Сат-Исет стояла у стены, бледная, будто её сейчас вырвет. Я подошла к ней.

— Вам плохо?

Она покачала головой.

— Иари говорил…

— Что?

Она смотрела на пустой клочок.

— В последнюю ночь. Он просил не убирать лодочку. Сказал: «Если слова утонут, лодка останется».

У меня перехватило дыхание.

— Что ещё было в лодке?

— Ничего. Я думала — ничего.

Мы обе посмотрели на синюю игрушку.

Раэм тоже.

Он взял лодочку снова, провёл пальцем по дну, по бортам, по маленькому месту, где был спрятан папирус.

— Разобрать, — сказал он.

Сат-Исет вскинулась.

— Владыка…

— Осторожно.

Я взяла нож у Кахема. Руки дрожали, но я заставила их слушаться. Медленно поддела нижнюю дощечку. Дерево скрипнуло. Старая синяя краска осыпалась на стол мелкой пылью.

Внутри была пустота.

Маленькая полость между дном и корпусом.

А в ней — не папирус.

Камешек.

Тёмный. Гладкий. Речной. На нём был вырезан один знак.

Не детской рукой.

Ровно. Тонко. Уверенно.

Меху увидел его и отшатнулся.

— Закройте.

— Что это? — спросил Раэм.

Писец мотал головой.

— Нельзя.

— Меху.

— Это не имя, владыка. Это… место имени. След. Пустой знак. Так отмечают тех, кого стёрли из записи, но не смогли изгнать из памяти.

Я сжала камешек в пальцах.

Он был холодным.

Слишком холодным, будто лежал не в детской игрушке, а на дне реки.

— Менхот? — спросила я.

Меху не ответил.

Но по его лицу я поняла: да.

Раэм протянул руку.

Я отдала камень.

Он держал его долго. Потом тихо сказал:

— Иари знал.

Сат-Исет заплакала снова.

— Он был ребёнком.

— Он знал больше нас, — сказал Раэм.

Не оправдываясь.