Книга Жена Фараона, которую должны казнить, страница 143 – Маргарита Фуаро

Он сидел у низкого огня, закрытого камнями с трёх сторон. Пламя было маленьким, почти невидимым издали. Дым не поднимался вверх, а стелился по земле и исчезал между сухих кустов.

В лагере спали.

Четыре шатра. Две привязанные ослицы. Козья шкура с водой, спрятанная под плоским камнем. Сухие лепёшки в мешке. Ножи под подушками. Люди Небет-Ша никогда не спали так глубоко, чтобы их можно было застать врасплох.

Особенно теперь.

Из самого дальнего шатра донеслось тихое всхлипывание.

Шесеп-Ша поднял голову.

Потом встал.

Не сразу. Сперва прислушался к ветру, к ослицам, к ночи за кругом камней. Ничего чужого. Только песок и далёкий крик ночной птицы.

Он откинул полог шатра.

На циновке сидел ребёнок.

Маленький мальчик лет четырёх. Тёмные спутанные волосы прилипли ко лбу, глаза в темноте казались почти чёрными. На плечах — старая шерстяная ткань, слишком грубая для ребёнка дворца и слишком чистая для ребёнка кочевников. Он держал в руках деревянную фигурку лодки, вырезанную плохо, неровно, но крепко.

— Опять вода? — спросил Шесеп-Ша.

Мальчик кивнул.

Губы у него дрожали, но он не плакал громко. Его давно учили: в пустыне громко плачут только те, кто хочет позвать врага.

— Она была под песком, — прошептал он.

— Вода?

— Да. Я спал, а она шла снизу. И говорила, что я должен вспомнить.

Шесеп-Ша присел рядом.

— Что вспомнить?

Мальчик опустил взгляд на лодочку.

— Имя.

Шесеп-Ша не сразу ответил.

За долгие годы он научился не бояться почти ничего: ни жажды, ни стрел, ни песчаных бурь, ни солдат фараона, ни храмовых охотников. Но детские сны пугали его сильнее.

Потому что иногда дети говорили не сном.

А тем, что искало их издалека.

— Ты сказал его? — спросил он тихо.

Мальчик быстро покачал головой.

— Нет. Ты велел не говорить.

— Даже во сне?

— Даже во сне.

— Умный мальчик.

Ребёнок прижал лодочку к груди.

— А мама из дворца пришла?

Шесеп-Ша отвернулся к пологу, будто проверял ночь.

На самом деле — чтобы мальчик не увидел его лицо.

Этот вопрос возвращался почти каждую неделю. Иногда чаще. Вначале ребёнок спрашивал о женщине с чёрными волосами и золотыми глазами, которая пела ему без голоса. Потом — о маме, которая пахла лотосом и кровью. Потом — о маме из дворца.

Теперь он уже не помнил её лица.

Только ждал.

— Ещё нет, — сказал Шесеп-Ша.

— Она забыла?

— Нет.

— Почему тогда долго?

Потому что дворцы едят людей медленнее пустыни.

Потому что женщин там топят не только в воде.

Потому что твоя мать оставила тебя жить, а сама пошла туда, где её имя должны были убить.

Шесеп-Ша не сказал ничего из этого.

Он только поправил ткань на плечах мальчика.

— Дороги из дворца длинные.

— А она знает дорогу?

— Если нет — песок скажет.

Мальчик задумался.

Потом серьёзно спросил:

— Песок говорит только тем, кто слушает?

— Да.

— А вода?

Шесеп-Ша посмотрел на него.

— Вода зовёт тех, кто отвечает.

Ребёнок сжал губы.

— Я не отвечал.

— Я знаю.

Он хотел положить руку мальчику на голову, но остановился. Дети, украденные у дворца, иногда пугались резких прикосновений, даже если сами не помнили почему. Тогда он просто протянул ладонь.

Мальчик подумал и вложил в неё свои маленькие пальцы.

На его шее, под тканью, блеснул амулет.

Медный. Старый. Ладья с закрытым глазом.

Шесеп-Ша осторожно поправил шнурок, чтобы амулет снова спрятался под одеждой.