Книга Мой ласковый зверь, страница 62 – Юлия Мош

— Так это и есть та, из-за которой ты разрушил помолвку с Викторией? — холодно спросила мать, её голос был отточенным, словно стальное лезвие.

Лиза

Я хотела провалиться сквозь землю. Прямо здесь, сейчас, исчезнуть из этой стерильной палаты, провалиться сквозь холодный плиточный пол, раствориться в воздухе, стать невидимой. Родители Глеба, Виктор Станиславович и Алина Георгиевна, смотрели на меня так, как будто я была не человеком, а чем-то... низшим, неуместным. С презрением, брезгливостью, словно я была заразным микробом, принесенным в их кристально чистый, древний мир. А если быть точнее, с ледяным, пронзительным презрением смотрела его мать. Алина Георгиевна. Она оглядела меня с ног до головы — моё бледное, изможденное лицо, растрепанные волосы, все эти бинты и гипс, которые, казалось, кричали о моей слабости и никчёмности — и поджала ярко накрашенные, алые губы, словно вкусив что-то невероятно горькое. Её взгляд, словно рентген, пронизывал меня насквозь, был словно выточен из льда, и я чувствовала, как под ним съёживаюсь, становлюсь еще меньше, увядаю. — Глеб, мы можем поговорить? Наедине? — спросил отец, Виктор Станиславович. Его голос был низким и властным, не сводя с меня тяжелого, оценивающего взгляда, который, впрочем, не был столь ледяным, как у его жены. Нет. — твердо ответил Глеб, его голос, обычно такой ласковый со мной, сейчас был холоден, как сталь, и отточен, как клинок. Он сжал мою руку, которая лежала в его ладони. — Все, что вы хотите сказать, говорите при Лизе. Она моя пара, она имеет право знать. Имеет право слышать каждую вашу претензию. Пара. — мать усмехнулась, и эта усмешка была насквозь фальшивой, полной яда. — Глеб, ты же понимаешь, что это невозможно? Ты же не ребенок. Человек не может быть полноценной парой для Альфы. Она не родит тебе здоровых, сильных детей, не сможет жить в нашем мире, полном опасностей и древних законов. В нашем обществе. Она даже не сможет защитить себя! Её природа слаба!

Алина... - начал было отец, его голос был предупреждающим, в нем звучала нотка предостережения, но мать перебила его, словно не слыша. Её взгляд был прикован к Глебу, она словно пыталась прожечь в нем дыру. Нет, Виктор! Я должна это сказать! — она широким, театральным жестом подошла ближе к кровати, её дорогие. кожаные туфли деликатно стучали по плитке. Её взгляд буравил меня, словно сверло, пытаясь пробурить мою защиту. — Глеб, ты наш единственный сын. Наследник нашего старинного рода. Глава стаи, которая зависит от тебя. Тебе нужна сильная женщина рядом, достойная, из хорошей семьи, с родословной, с нашей кровью! Виктория идеально подходила! Она была создана для этой роли! Для тебя! Виктория чуть не убила Лизу! — рявкнул Глеб. его голос был полон такой ярости, такой первобытной силы, что я вздрогнула. Палата наполнилась напряжением, воздух стал густым, словно кисель. — Она покушалась на мою пару! Напала на территорию! За это полагается смерть! Изгнание — это еще милость. мама! — Она действовала от отчаяния! — возразила мать, её голос дрожал от негодования, её лицо исказилось. — Ты бросил ее!

Унизил! Растоптал! Конечно, она была вне себя от горя! Ты растоптал её чувства, её будущее! Я слушала этот разговор, лежа на койке, и с каждым словом, с каждой интонацией, с каждым брошенным в меня обвинением, с каждым взглядом, полным презрения, все больше сжималась. Я чувствовала, как сжимается моё сердце, как в нём поселяется холод. Они правы. Они абсолютно правы. Я не гожусь Глебу. Я никто. Серая мышь. Обуза. Слабая, беспомощная. Недостойная его силы, его мира, его любви. Их мир казался таким огромным, таким неподъемным.