Книга Бессмертная тьма, страница 189 – Тигест Гирма

Распахнув глаза, Сузеньос смотрел себе под ноги. Он глубоко вдохнул, потом выдохнул, стараясь успокоиться. Пламя немного ослабело, отступив, как дракон в клетку.

— Ты должна позволить мне вытащить пулю, чтобы я исцелился. Долго сдерживать свой гнев мне не удастся.

— Твои придворные забрали Джун.

Сузеньос закрыл глаза, его голос то набирал силу, то терял ее.

— А я изо всех сил стараюсь, чтобы они не забрали тебя.

Кидан отбросила пистолет и прижала ладони к его щекам. Сузеньос разлепил веки, его угасающий взгляд сосредоточился на Кидан. Удивленный.

— Где сейчас Нефрази? – умоляюще спросила Кидан. – Пожалуйста, Йос, ты должен мне сказать.

Сузеньос смотрел на Кидан с улыбкой, полной безысходности.

— Моя грустнейшая Роана совсем не боится смерти? Долгожданную правду ты узнала. Теперь иди и выверни свои запястья перед Нефрази. Они их тебе прокусят. – Сузеньос приник влажными губами к венам на запястье у Кидан, чуть выше браслета из бабочек. Губы обжигали, как черная молния. – Я этого делать не буду. – С этими пугающими словами Сузеньос безвольно повесил голову, будто теряя сознание.

Кидан машинально прижала его к себе, баюкая, потом отшатнулась.

Кидан наблюдала, как спит ее вампир. Густые ресницы касались неподвижного лица. Чистоту шоколадной кожи она могла сравнить лишь с питьевой водой, наливаемой в стакан.

Сузеньос оказался у врат смерти, и она уже представляла свою жизнь без него. Она найдет артефакт, где бы его ни спрятали, и спасет сестру. Кидан нужно было лишь, чтобы он спал, чтобы его сердце колотилось медленнее, отбивая предсмертный ритм.

Тем не менее она сидела на ковре, положив пистолет рядом, и наблюдала, как поднимается и опускается его ослабевшая грудь. Ощущения были не как от «Дамы в синем» или от шарфа Рамин. Те артефакты притягивали ее шоком неожиданной трагедии. А эта сцена смерти была предсказуема, даже предначертана, пожалуй, даже больше, чем ее собственная. И терзала Кидан не меньше.

Это была не любовь. Кидан не рассчитывала полюбить Сузеньоса. Такой любви этому миру не вынести. Зато существовало зерно чего-то иного, искореженная нить, соединяющая их черные сердца, разорвать которую Кидан не удавалось.

Кидан ощупала поцелованное запястье, убедилась, что грудь Сузеньоса поднимается и опускается. Ее взгляд скользнул к стопке бумаг и ручке. Сузеньос обмолвился, что писал ей… письмо. Кидан оцепенело встала, взяла письмо и прочла написанное аккуратным почерком:

Моя дорогая Кидан!

В этом мире много нелепейшего зла. Можешь мне поверить, я сталкивался со всеми его видами. Но страшнейшее из зол живет в разуме. Если невмоготу выносить звук собственного голоса, взгляд собственных глаз, душу в собственном теле, я прошу сделать самое трудное – подождать. Подождать следующего дня, часа, мгновения, а когда они придут, подождать следующих. Накажи время так, как оно наказывало тебя: обещай ему свою жизнь, а в последний момент передумай. В конце концов, почему время должно победить? Заставь его ждать, а пока занимаешься отмщением, перемены произойдут незаметнейшим образом. Ты разберешься в себе, поймешь, что ты достойная, сильно изменившаяся и живая, как никогда.

Навсегда твой,

Сузеньос.

Кидан смотрела на слова – перед глазами плыло, эмоции сплетались в грусть, злобу и чувство вины. Пальцы уже согнули края письма, чтобы порвать его, нарушить ужасающую связь между ними, которую оно укрепляло. Но Кидан мешкала. Она плотно сомкнула губы, веля слезам отступить. Строки дышали нежностью и заботой, и было ли дело в красоте почерка или в чистоте его помыслов, но ничего подобного ей прежде не доводилось видеть. Ей никогда не встречались желающие, чтобы она просто жила. Ненавидя себя, Кидан сложила письмо квадратиком и спряла в задний карман.