Книга Пламя Парижа, страница 53 – Алексей Фирсов

Я судорожно прикрыла рот рукой, подавляя вскрик.

— Он выжил лишь чудом, Анна, — продолжил Василий Петрович, подходя ко мне и садясь на край кровати. — Он был в отъезде, гостил у друга в соседнем департаменте. Вернулся, когда на месте его дома уже дымились руины. Друзья его отца успели перехватить мальчика, переодели в лохмотья и тайно привезли в Париж, ко мне, потому что наш дом — одно из немногих мест, куда еще не смеют вламываться с обысками.

В спальне повисла тяжелая, густая тишина. Иллюзия того, что революция — это лишь газетные статьи и митинги в Пале-Рояле, рухнула окончательно. Революция была здесь, в нашем доме, в лице этого бледного, осиротевшего мальчика, у которого в одночасье отняли всё: семью, дом, имя и будущее.

Я медленно поднялась, подошла к мужу и крепко обняла его, прижимаясь лицом к его груди.

— Бедный ребенок... — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Пусть читает книги в нашей библиотеке, Василий Петрович. И пусть смотрит в окно. Если кто-то из Секции сунется в наш дом с вопросами о новых слугах, я лично спущу их с лестницы. Мы вытащим его отсюда.

Граф крепко прижал меня к себе, зарывшись лицом в мои волосы.

— Я знал, что ты поймешь, моя смелая девочка. Мы спасем его. Слово Воронцова.

В эту ночь мы долго не могли уснуть, прислушиваясь к завыванию парижского ветра за окном. А на следующий день я сама, ни слова не говоря, принесла в библиотеку, где снова прятался Франсуа, тарелку с горячими пирожками и положила ее рядом с томиком Монтеня. Юноша поднял на меня свои огромные, полные боли глаза, и я просто ободряюще, по-матерински улыбнулась ему, давая понять: здесь он в безопасности.

Глава 29.Салон Талейрана и тени уходящей эпохи.

К сентябрю тысяча семьсот девяностого года политический ландшафт Парижа изменился до неузнаваемости. Те, кто еще вчера скромно сидел в тени, сегодня вышли на авансцену, залитую безжалостным светом Революции.

Самым ярким примером этой метаморфозы стал наш старый знакомый по карточным баталиям — Шарль Морис де Талейран-Перигор. Епископ Отёнский, хромой бес и гений выживания, стремительно взлетел на самый Олимп. В феврале он успел побывать председателем Учредительного собрания, но главным его шедевром стала грандиозная экономическая реформа. Именно Талейран, князь церкви, хладнокровно предложил и провел декрет о национализации и распродаже всех церковных земель Франции.

Теперь он не просто ходил по чужим приемам. Он их устраивал.

Его новый салон поражал утонченной, рафинированной роскошью, которая резко контрастировала с криками голодной толпы на улицах. Когда мы с Василием Петровичем переступили порог его резиденции, мой внутренний историк приготовился к увлекательнейшему спектаклю.

Талейран встречал гостей лично. Опираясь на свою элегантную трость, он подошел к нам. В его бледных, проницательных глазах светился ум человека, который только что сорвал банк, но делает вид, что играл на медные гроши.

— Граф Воронцов. Графиня, — его обволакивающий, бархатный голос совершенно не изменился. Он изящно поцеловал мою руку. — Ваше присутствие — истинное украшение этого вечера. Признаться, я скучаю по нашим партиям в пикет. Никто в Париже не умеет так красиво блефовать, как вы, Василий Петрович.