Книга Пламя Парижа, страница 48 – Алексей Фирсов

Они громко, визгливо хохотали, хлопали депутата Трюбо по плечу, пили шампанское большими глотками и изъяснялись на таком отборном рыночном жаргоне, от которого даже у меня вяли уши.

— Эй, гражданка! — крикнула мне одна из них, пышногрудая блондинка в изумрудном платье, указывая на меня обглоданной куриной ножкой. — Чего ты такая кислая? Выпей с нами за свободу! Трюбо сегодня добрый, он нам еще по браслету обещал!

Я сжала зубы, натянув на лицо самую ледяную улыбку, и взяла предложенный бокал, стараясь не дышать густым ароматом мускуса, исходящим от девиц.

Василий Петрович весь вечер демонстрировал чудеса выдержки. Он вежливо слушал разглагольствования Трюбо о правах человека, филигранно уворачивался от сальных шуточек его «герцогинь» и ни единым мускулом лица не выдал того глубочайшего, брезгливого презрения, которое кипело в его душе.

Спустя два часа этой пытки мы, сославшись на мое нездоровье, поспешили откланяться.

Выйдя на свежий вечерний воздух и плотно закрыв за собой кованые ворота особняка де Субиз, Василий Петрович достал белоснежный батистовый платок и тщательно, с видимым омерзением вытер руки, словно прикоснулся к чему-то гнилому.

— Свобода, равенство, братство, — тихо, с убийственным сарказмом процедил муж, выбрасывая испорченный платок прямо в уличную сточную канаву. — Какая потрясающая, отвратительная комедия.

— Свиньи дорвались до золотого корыта, Василий Петрович, — я с облегчением вдохнула ночной воздух, беря его под руку. — Они прогнали аристократов не ради справедливости. Они просто захотели спать на их кроватях и пить из церковных чаш.Третье сословие стало всем.

— И самое печальное, Аннушка, что эти Трюбо — лишь первая волна, — мрачно отозвался граф, увлекая меня к нашему тихому, темному дому. — Они упиваются награбленным, не понимая, что скоро придут те, кто не носит шелков и не собирает статуи. Придут фанатики, которые с удовольствием отправят на гильотину и этого адвоката, и его размалеванный гарем просто за то, что они посмели разбогатеть.

Мы вошли в наш особняк, где пахло чистым воском и покоем. Иллюзии революции окончательно рухнули, оставив после себя лишь липкое чувство брезгливости и жгучее желание оказаться от этого безумного города как можно дальше.

глава 26. Тюильри

Август тысяча семьсот девяностого года после ливней дышал сыростью и безысходностью. В то утро Василий Петрович вошел в мою комнату с плотной бумагой в руках, украшенной размашистой подписью главнокомандующего Национальной гвардией.

— Наш блистательный маркиз Лафайет соизволил выписать нам пропуск, — с легкой, желчной иронией произнес муж, опуская документ на мой туалетный столик. — И, разумеется, он просил передать тебе самые любезные пожелания, душа моя.

Я брезгливо поморщилась, застегивая пуговицы на глухом, темно-коричневом шерстяном платье.

— Обойдусь без его пожеланий. Куда нам открывает двери эта бумага, Василий Петрович?

— Мы идем в Тюильри, Анна. С официальным визитом сочувствия к Людовику. Или, как его теперь всё чаще с издевкой называют на улицах, к гражданину Капету.

Я замерла, глядя на свое отражение в зеркале. Никаких «пуфов», никаких бриллиантов и пышных фижм. Сегодня мы с графом оделись как состоятельные, но скромные буржуа, чтобы не привлекать внимания парижской черни.