Книга Пламя Парижа, страница 20 – Алексей Фирсов

К закрытым дверям Зала Малых забав подтягивались депутаты Третьего сословия. Одетые в свои черные суконные костюмы, они стояли под проливным дождем и смотрели на вооруженных гвардейцев, преградивших им путь. Сначала в толпе возникло смятение. Затем оно сменилось глухим, яростным ропотом.

— Что они будут делать, Василий Петрович? — напряженно спросила я, кутаясь в шаль. — Они же не могут просто разойтись по домам.

— Не могут. И не разойдутся, — мрачно усмехнулся граф, не опуская лорнета. — Король только что нанес им оскорбление, которое не смывается дождем. Он выставил их на улицу, как нерадивых лакеев. Посмотрите на их лица, Анна. Сейчас они найдут себе другое место.

И они его нашли.

Кто-то в толпе выкрикнул предложение, и черная масса депутатов, словно единый, пульсирующий организм, двинулась по мокрым улицам Версаля. Василий Петрович коротко стукнул тростью в крышу, и наш кучер медленно, на почтительном расстоянии, направил экипаж следом.

Мы остановились на улице Сен-Франсуа. Прямо перед нами возвышалось ничем не примечательное, лишенное окон кирпичное здание с высокой стеклянной крышей — Зал для игры в мяч, Jeu de Paume, куда обычно приходили размяться скучающие придворные.

Двери были распахнуты настежь. Депутаты, отряхивая мокрые шляпы, плотной толпой вваливались внутрь. Мы с графом покинули карету. Опираясь на руку мужа и прикрываясь раскрытым Архипом зонтом, я подошла к самым дверям зала.

Внутри царил гулкий, многократно усиленный голыми стенами хаос. Шестьсот человек толпились на деревянном полу. В зале не было ни стульев, ни трибун — только голые крашеные стены и сетка, натянутая поперек площадки. Воздух мгновенно пропитался запахом мокрого сукна и человеческого пота.

Внезапно в центре этого людского моря на деревянный стол, принесенный откуда-то из подсобки, взобрался пожилой, бледный человек — астроном Байи, избранный председателем Собрания.

Толпа мгновенно стихла.

Байи поднял правую руку. Его голос, звенящий от напряжения и осознания историчности момента, взлетел под самую стеклянную крышу:

— Клянемся не расходиться и собираться повсюду, где потребуют обстоятельства, до тех пор, пока мы не выработаем и не утвердим на прочных основаниях конституцию королевства!

Сотни рук взметнулись в воздух в древнеримском салюте. Шестьсот глоток слились в едином, оглушительном реве:

— Клянемся!

Мой внутренний человек из двадцать первого века замер, охваченный мурашками. Я видела это. Я присутствовала при моменте, который спустя несколько лет гениальный Жак-Луи Давид запечатлит на своей знаменитой картине. Клятва в зале для игры в мяч. Миг, когда подданные перестали быть подданными и превратились в граждан.

Я посмотрела на Василия Петровича. Лицо графа было бледным, а губы плотно сжаты. В его серых глазах не было ни восторга, ни романтического трепета — только ледяной ужас профессионального политика, который видит, как рушится плотина.

— Всё, — едва слышно произнес Воронцов, когда эхо клятвы еще гуляло под сводами зала.

Он развернулся и решительно потянул меня к карете.

— Что всё, мой дорогой? — спросила я, когда мы скрылись под навесом экипажа от назойливого дождя.

— Рубикон пройден, Анна, — граф снял шляпу и тяжело оперся на трость. — Они только что совершили государственный переворот. Открыто, дерзко, на глазах у всего Версаля. Они присягнули не королю, а клочку бумаги, который они собираются написать.