Книга Пламя Парижа, страница 127 – Алексей Фирсов

— Тысяча восемьсот четырнадцатого? — медленно, словно пробуя каждую цифру на вкус, повторил Василий Петрович. Его брови сошлись на переносице, а взгляд, еще секунду назад растерянный, внезапно стал острым и цепким, как у ястреба. Перед ним стояла не просто испуганная женщина; перед ним стояла загадка, которую его аналитический ум дипломата не мог проигнорировать. — Откуда такая поразительная точность, Анна? Почему не десятого? Не двадцатого? Откуда этот конкретный год?

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле. Я прикусила язык так сильно, что почувствовала солоноватый привкус крови. Я допустила чудовищную, непростительную ошибку. Одно дело — пугать мужа мрачными предчувствиями о судьбе короля, ссылаясь на кровожадность толпы. И совсем другое — выдавать точные исторические даты, которых в этом времени еще просто не существовало.

Мой мозг лихорадочно искал спасительную ложь.

— Я... — я отвела глаза, нервно поправив кружево на вороте ночной рубашки. — Я просто назвала первую пришедшую на ум цифру. Имея в виду, что это займет десятилетия.

— Ты не умеешь лгать, душа моя, — тихо, но с нажимом произнес граф, делая шаг ко мне. Он взял меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Я служу в дипломатическом корпусе почти двадцать лет. Я читаю между строк письма монархов и распознаю ложь министров еще до того, как они откроют рот. Ты произнесла эту дату так, словно прочитала ее в историческом фолианте. Что ты скрываешь от меня?

Я судорожно вздохнула. Сказать ему правду? Сказать, что я знаю историю на столетия вперед? Что Бонапарт, о котором сейчас почти никто не слышал, зальет Европу кровью, а потом Бурбоны вернутся на штыках коалиции именно в 1814 году? Он сочтет меня сумасшедшей. Или, что еще хуже, испугается меня.

— В Париже... в те дни, когда мы прятались на Монмартре, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Жозеф приносил газеты и разные листки. Среди них был памфлет одного безумного астролога, последователя Нострадамуса. Он предрекал Франции долгие годы диктатуры и крови, а возвращение лилий на трон пророчил именно к тысяча восемьсот четырнадцатому году. Эта цифра просто... просто врезалась мне в память от страха. Вот и всё.

Василий Петрович долго, изучающе смотрел в мои глаза. В его взгляде боролись подозрительность государственного мужа и безграничная любовь к женщине, ради которой он рискнул всем.

— Памфлет сумасшедшего астролога, — задумчиво протянул он, опуская руку. — И предсказание о казни помазанника Божьего — тоже оттуда?

— Революция сама по себе безумие, Василий, — с жаром ответила я, хватаясь за эту соломинку. — Чтобы понять, чем она закончится, не нужно быть пророком. Нужно просто видеть, с каким упоением они рубят головы.

Граф отвернулся и снова зашагал по спальне. Его фигура в длинном халате отбрасывала на стены причудливые, мечущиеся тени. Он молчал несколько минут, взвешивая каждое мое слово, каждый аргумент.

Наконец он остановился у камина и оперся рукой о мраморную полку. Вся его поза выражала крайнюю степень усталости.

— Хорошо, — глухо произнес он. — Допустим, твои мрачные предчувствия и эти бредни парижских пророков имеют под собой почву. Допустим, мы оставим мальчика у себя. Но ты понимаешь, каким риском это грозит нам всем?