Книга Пламя Парижа, страница 104 – Алексей Фирсов

— Короля больше нет, — тяжело констатировал Василий Петрович вечером тринадцатого августа, бросая на грубый деревянный стол свежую газету. — Людовик и вся королевская семья переведены в Тампль. Они узники в мрачной средневековой башне, под круглосуточной охраной Коммуны.

Надежды на армию тоже рухнули. Мы узнали, что четырнадцатого августа маркиз де Лафайет попытался поднять свои войска и повести их на Париж, чтобы спасти монарха. Но солдаты отказались повиноваться генералу. Поняв, что все кончено, девятнадцатого августа герой двух континентов Лафайет покинул свою армию и бежал в изгнание, оставив Францию на растерзание радикалам.

А враг тем временем не дремал. Коалиционная армия пруссаков и австрийцев под командованием герцога Брауншвейгского, усиленная отрядами французских эмигрантов, пересекла границы и неумолимо двигалась на Париж.

Страх перед вторжением толкал революционеров на самые безумные и жестокие шаги. Семнадцатого августа Робеспьер, угрожая Законодательному собранию новым вооруженным восстанием Коммуны, добился своего.

— Они создали Революционный трибунал, — с содроганием рассказывал Жозеф, вернувшись с очередной вылазки на разведку. — Членов этого суда назначает сама Коммуна. Никаких долгих разбирательств, никаких адвокатов. А Собрание доживает последние дни, его заменит Национальный конвент.

Удар наносился по всем фронтам. На следующий день, восемнадцатого августа, Собрание упразднило последние остававшиеся во Франции религиозные ордена, которые содержали школы и больницы. Когда Анабель услышала это, она тихо заплакала в углу.

— Они отнимают последнее убежище у сирот и больных, — шептала она. — Господь оставил эту страну.

Ее слова оказались пророческими. Двадцать первого августа Василий Петрович вернулся в нашу пекарню бледнее обычного. Он молча налил себе воды, выпил залпом и посмотрел на нас тяжелым, потемневшим взглядом.

— Трибунал заработал, — глухо произнес он. — Сегодня состоялось первое заседание. По ускоренной процедуре. Роялист Луи Коллено д’Ангремон был признан виновным.

— Его отправили в тюрьму? — с надеждой спросила я.

Граф отрицательно покачал головой. — Его отправили на эшафот. Машина доктора Гильотена сегодня пролила первую политическую кровь. Террор, которого мы так боялись, Анна, официально начался. И теперь нож этой гильотины не остановится, пока не перерубит шею всей Франции.

глава 60. Гильотина-символ революции

Слово «гильотина» гулким эхом отразилось от сырых стен нашей пекарни, и меня внезапно бросило в холодный пот. Память, этот безжалостный художник, мгновенно вырвала меня из убогого настоящего и перенесла на несколько лет назад, в совершенно иной, ныне навсегда утраченный мир.

Я вспомнила один из блестящих светских приемов в роскошном особняке хитроумного епископа Талейрана. Это было еще до падения Бастилии, когда революция казалась лишь модной салонной игрой в свободу. Хрустальные люстры заливали залы мягким светом, в бокалах искрилось шампанское, пахло дорогими духами, а напудренные аристократы вели неспешные философские беседы об идеалах Просвещения.

В центре внимания в тот вечер оказался некий доктор Жозеф Игнас Гильотен — респектабельный врач, депутат, человек с мягким голосом и манерами истинного гуманиста. Он с упоением, почти с поэтическим восторгом рекламировал проект своей новой машины для приведения смертных приговоров в исполнение.