Книга Графиня Воронцова, страница 84 – Алексей Фирсов

Василий Петрович, уже переодевшийся в свой любимый парчовый шлафрок, уютно устроился в глубоком кресле у растопленного камина. Наблюдая, как я расчесываю волосы, он выглядел абсолютно расслабленным и довольным.

— Признайтесь, мой дорогой, — с лукавой улыбкой произнесла я, глядя на отражение мужа в зеркале. — Оказаться в центре польской знати и быть здесь абсолютно своим человеком... Так вы, Василий Петрович, выходит, наполовину поляк?

Граф тихо хмыкнул. В его глазах мелькнули знакомые ироничные искорки.

— Я русский дворянин, душа моя, — с достоинством, но без малейшей тени снобизма ответил он. — Мой род верой и правдой служит русским государям. Но, строго говоря, вы немного ошибаетесь в терминах. Любомирские — не поляки. Они литвины. Гордая и очень древняя кровь Великого княжества Литовского.

Я отложила щетку для волос и, подхватив полы длинного шелкового халата, подошла к камину, садясь на пуф у ног мужа. История семьи Воронцовых с каждым днем становилась всё увлекательнее.

— Литвины... — задумчиво протянула я. — А как же тогда ваш батюшка, простой русский офицер, смог похитить и увезти в Россию такую красавицу из столь высокородного магнатского семейства?

Василий Петрович откинулся на спинку кресла. Пламя камина отбрасывало теплые блики на его лицо, когда он погрузился в воспоминания, пересказывая мне то, что когда-то слышал от своего отца.

— Это было страшное, суровое время, Аннушка. Шла Великая Северная война со шведами, — голос графа стал размеренным и глубоким. — Речь Посполитая тогда раскололась надвое, словно треснувший кувшин. Одни магнаты стояли за шведского ставленника — короля Станислава Лещинского. Другие насмерть бились за русского союзника — короля Августа Саксонского.

Граф чуть подался вперед, увлеченный рассказом:

— Представьте себе этот хаос! В Польше одновременно правили два короля, у каждого своя шляхетская армия. А помимо них по стране маршировала непобедимая армия Карла Двенадцатого и наш русский экспедиционный корпус под командованием князя Долгорукова, в котором и служил мой отец, Петр Иванович.

— И как же их пути пересеклись с вашей матушкой? — затаив дыхание, спросила я. Мой внутренний любитель приключенческих романов требовал подробностей.

— Война тасует судьбы, как колоду карт, — философски заметил муж, нежно погладив меня по плечу. — Получилось так, что отряд моего батюшки оказался неподалеку от имения Любомирских именно в тот момент, когда на него напали шведские союзники. Батюшка пришел на выручку. Он был храбрым командиром, его преображенцы ударили в штыки и помогли Любомирским отбиться, отстояв дворец и защитив семью.

Василий Петрович тепло, с легкой грустью улыбнулся.

— Отец был вдов в то время. Первая жена умерла, оставив его одного. А моя матушка... она была совсем юной, напуганной войной, но невероятно прекрасной. Одно к одному, душа моя. Смертельная опасность, спасенная честь семьи и русский капитан, не знающий страха. Вспыхнула страсть, против которой не смогли устоять даже надменные родственники.

Я положила голову ему на колени, слушая, как за окном шумит осенний виленский ветер.

— Так моя матушка покинула эти края, — тихо закончил граф. — Она уехала вслед за мужем в Россию, в наше холодное поместье под Смоленском. Там она и родила меня. Она подарила отцу пятерых детей. Но... время было суровое, болезни не щадили ни крестьян, ни дворян. Из пятерых выжили только мы с братом, да моя сестрица — матушка нашей взбалмошной Амалии.