Книга Графиня Воронцова, страница 62 – Алексей Фирсов

Он подмигнул мне и продолжил диктовать:

— Приложите заключение лучшего карлсбадского доктора — я щедро заплачу герру Шварцу, чтобы он нашел у моей жены крайне хрупкие нервы и слабость в легких. А также добавьте, что мои старые раны и подагра приковали меня к целебным источникам, и я никак не могу перенести тряску в карете до самой русской границы. Мы безутешны, мы рыдаем от тоски по Родине, но врачи непреклонны!

Жозеф едва заметно улыбнулся, быстро делая пометки в своем блокноте.

— Как вам такой ответ, графиня? — Василий Петрович перевел взгляд на меня. — Князь Потёмкин слишком умен, чтобы не понять истинного смысла. Он поймет, что птичка вырвалась из клетки, и что силой ее теперь не вернуть — замужество дало вам статус, а мне хватит влияния в Сенате, чтобы защитить свои права на проживание за границей. Он позлится, но смирится.

Я смотрела на своего умного, опытного и такого надежного мужа, чувствуя, как напряжение окончательно покидает тело. Мой щит из китового уса и бриллиантов работал безупречно, но фамилия Воронцовых оказалась броней куда более прочной.

— Это гениально, Василий Петрович, — я с облегчением рассмеялась, беря письмо Потёмкина двумя пальцами и брезгливо бросая его в пустую каминную решетку. — Пусть рыдают от тоски. А мы, пожалуй, пойдем собирать чемоданы для Италии. В конце концов, моим «слабым легким» срочно нужен морской воздух!

"Гениально!-подумала я-В дороге нас никакие письма не найдут! Хоть будь они от папы римского!"

Глава 40. Императорский ультиматум и чудеса Калиостро

Наш триумф над Светлейшим князем оказался недолговечным. Мы недооценили хватку петербургского двора.

Спустя всего пару недель после того, как мы изящно открестились от приказа Потёмкина «слабыми легкими» и подагрой, в Карлсбад прибыл правительственный курьер. На этот раз почта была доставлена не обычным фельдъегерем, а личным посланником Императрицы.

Когда Жозеф внес в гостиную на серебряном подносе два письма, одно из которых венчала личная сургучная печать Екатерины Великой, я поняла: наши европейские каникулы дали серьезную трещину.

Первым я вскрыла послание Государыни.

В отличие от размашистого, прямолинейного стиля Потёмкина, письмо Екатерины было написано ее изящным, бисерным почерком и дышало ядом, искусно спрятанным в бархат. Императрица ласково осведомлялась о моем здоровье, выражала надежду, что богемские воды уже сотворили свое чудо, а затем следовал абзац, от которого у меня по спине пробежал холодок:

«Двор наш безмерно скучает по Вашему остроумию, графиня. Уверена, что целебный климат Карлсбада вернул Вам былые силы, ибо к осенним холодам я настоятельно рекомендую Вам быть в Петербурге. Мои Эрмитажные собрания лишились своего главного украшения, и я не потерплю более Вашего отсутствия. Жду Вас и Вашего супруга ко двору».

Это была не просьба. Это был императорский ультиматум.

Я молча передала письмо Василию Петровичу. Граф пробежался по строчкам глазами, и его лицо стало серьезным. Он медленно сложил лист пополам.

— Отказать князю Потёмкину — это политическая дерзость, которая может сойти с рук, — задумчиво произнес муж, потирая подбородок. — Но отказать Государыне после такого недвусмысленного приказа — это государственная измена, Анна. Боюсь, никакой карлсбадский доктор нас больше не спасет.