Книга Выбери меня! или Двойное счастье после развода, страница 71 – Елена Амеличева

— Не сомневаюсь, - сказал демон.

И именно по тому, как он это сказал, поняла: сомневается. О, как же сомневается.

Глава 42 Едем на мельницу

На моем лице, вероятно, отразилось нечто нехорошее. Потому что внутри меня мгновенно проснулась та мелкая, ехидная часть души, которая очень любит, когда кто-то красивый и самоуверенный вдруг перестает быть безупречно спокойным.

— У него к тому же прекрасные руки, - добавила мягко. - Такие, знаете ли... настоящие. Мужчина, который умеет не только сидеть в седле и язвить, но и чинить, носить, строить.

Если бы ревность имела форму, она, возможно, выглядела бы именно как то, что сейчас на секунду мелькнуло в лице Рэйвенара. Очень тонко. Очень сдержанно. Но совершенно чудесно. Ах, боги. Так вот оно как.

— Потрясающе, - сказал гость. - Рад, что в округе нашелся кто-то столь... хозяйственно одаренный.

— Я тоже.

— Это важно для вас?

— После брака с драконом? Невероятно.

Он смотрел на меня молча. И, клянусь, если бы эта тишина длилась еще немного, я бы уже не знала, что хочу сильнее - выиграть этот маленький бой или проиграть его красиво. К счастью, из дома раздался вопль Тома:

— Миледи, Жук украл пирог!

Я закрыла глаза.

— Вот. Видите? Настоящая жизнь зовет.

— Идите, - сказал он.

Но в голосе у него было не "идите". Там было "мы еще не закончили". Очень нехорошо. Очень. Я повернулась к двери, потом снова обернулась через плечо.

— Кстати, - сказала сладко, - у Ивара еще и сестра есть. Вдова. Страшно недоверчивая. Мы с ней почти поругались. Полагаю, это начало большой женской дружбы.

И ушла, не дожидаясь ответа. Потому что некоторые сцены лучше обрывать на пике. За спиной осталась тишина. Потом - тихий, почти неслышный смешок. Проклятье. Он понял. Конечно, понял. Я вошла в дом, прижимая к себе бумаги и очень стараясь не улыбаться как последняя интриганка.

Жук действительно стащил кусок пирога и теперь ел его под столом с выражением полной правоты. Пашок отбирал. Том подсказывал, как именно отбирать. Лисса делала вид, что осуждает. Грета просто смотрела на весь этот цирк так, будто давно смирилась: с тех пор как я приехала, дом перестал быть тихим, зато хотя бы начал жить.

Я села обратно к столу и сказала, раскрывая бумаги:

— Итак, раз уж мужчины в этой округе решили приносить мне либо проблемы, либо полезные документы, будем извлекать из них максимум.

Том поднял голову.

— А который из них красивее?

Я посмотрела на него. Очень. Очень медленно.

— Тебе сколько лет, мальчик?

— Почти шестнадцать.

— Вот через десять лет и обсудим. Если доживешь до моих нервов.

Пашок хмыкнул. Даже Грета, кажется, спрятала улыбку в чашке. А я склонилась над бумагами и подумала, что жизнь определенно пошла вразнос. И, что самое неприятное, мне это почти нравилось.

Утро началось с мукИ. Это, если вдуматься, очень символично. Не с вдохновения, не с надежды, не с нежного света на занавесках, а с того, что Грета влетела ко мне в малую столовую с лицом женщины, которой за тридцать лет службы довелось видеть многое, но такого безобразия ее нервная система по-прежнему отказывается считать нормой.

Я как раз разрезала булочку. Жук лежал у моих ног раздутым от довольствия валенком с глазами. Пашок ел кашу с тем сосредоточенным упорством, с каким дети, пережившие голод, едят все, что не убегает. Том жевал так, словно боялся, что еда укусит первой. Освальд пытался выглядеть человеком, способным пережить любой отчет. Не мог.