Книга Выбери меня! или Двойное счастье после развода, страница 46 – Елена Амеличева

— Итак, - сказала я. - Сразу плохие новости. Сколько у нас катастроф, кроме очевидных?

Грета, как приличный человек, не стала юлить.

— Печь треснула. Правая часть дома сырая. В кладовой крысы. В погребе сырость. У кур болезнь. У колодца неприятный вкус. У мельника неприятный характер. У старосты и то и другое.

Я с уважением посмотрела на нее.

— Выходите за меня, Грета. Я люблю точность.

Она моргнула. Потом, кажется, едва заметно смягчилась. Ну вот. Я и до нее когда-нибудь доберусь.

— А деньги? - спросила я.

Освальд закашлялся так тяжело, будто сама тема была для него физически вредна.

— С деньгами... э... известная умеренность.

— То есть, их нет.

— Я бы сказал...

— Не надо. Я и так слышу пустоту.

Подошла к окну. Двор был виден плохо, стекла давно требовали не просто мытья, а духовного очищения. За окном по грязи важно шагала курица, видом напоминавшая уволенного чиновника.

— Запасы?

— Муки недели на две, - сказала Грета. - Крупы на месяц, если не шиковать. Мяса мало. Масла мало. Сахара почти нет.

— А джем?

— Есть яблочный.

— Уже легче.

Я повернулась к ним.

— Значит так. Сегодня я смотрю дом. Потом кладовые, погреб, колодец, конюшню и всех, кто считает себя незаменимым. Завтра займемся деньгами. Послезавтра людьми. К концу недели я хочу понимать, что у нас течет, кто ворует, кто халтурит, кто дурак по природе, а кто от безнаказанности. Вопросы?

Они молчали. Я подождала.

— Хорошо. Тогда мой первый вопрос. Почему здесь пахнет как в достойной крестьянской жизни, но пол такой липкий, будто на нем три поколения варили грех?

Бет вспыхнула.

— Мы вчера квас пролили.

— И не вытерли?

— Вытерли.

Я наклонилась, тронула носком ботинка доски и посмотрела на подошву.

— Ммм. Значит, квас был бессмертный.

Том согнулся от смеха пополам. Грета кашлянула в кулак, но глаза у нее уже подозрительно блестели. Освальд стоял, как человек, внезапно обнаруживший, что новая хозяйка разговаривает не как леди, а как вооруженная инвентаризация. Прекрасно. Так и было задумано.

Следующие два часа я обходила дом. И, честное слово, если бы мне кто-то заранее сказал, что Казель отправит меня не в поместье, а в архитектурную форму отчаяния, я бы хотя бы взяла с собой больше вина.

Южное крыло было сырое, как взгляд отвергнутого поэта. Из-под обоев там тянуло плесенью с той искренностью, которая обычно свойственна только дурным родственникам и старым обидам. В одной комнате потолок провис так выразительно, что я отступила на шаг, словно он уже собирался объясниться и обрушиться мне на голову от избытка чувств.

— Это давно? - спросила я.

— С осени, - сказал Освальд.

Я медленно повернулась к нему.

— То есть вы полгода ходили мимо потолка, который явно готовится покончить с собой у всех на глазах, и ничего не предприняли?

Он опустил глаза.

— Денег не было.

— А мозгов? Подпереть балкой? Вывести людей? Закрыть комнату? Написать в столицу, что дом медленно, но уверенно превращается в исторический урок о вреде мужского безразличия?

Том сделал вид, что очень изучает стену. Грета смотрела на потолок с выражением "ну наконец-то кто-то сказал это вслух".

Мы перешли в кладовую. Там меня встретили запах муки, сушеных яблок, старого дерева и крысиной самоуверенности. Одна особенно жирная крыса даже не сразу соизволила убежать, а посмотрела на меня с той презрительной деловитостью, с какой очень давно сидящие на месте чиновники смотрят на нового начальника.