Книга Школа. Никому не говори. Том 4, страница 132 – Руфия Липа

— Поспелова-а-а-а!.. А ну стой!!!

«Чёрт!» – Старшеклассница недовольно смотрела на догонявшего её Картавцева.

— Куда так несёшься, а?! – оскалился Игнат, подойдя к ней.

— Никуда я не несусь. Это ты медленно ходишь. Нам вообще по пути?

— А-а-а, вот ты как?! – заржал мальчик, самоуверенно оглядев её. – Книжек куча?.. Зубрить домой спешишь?

— Что за глупости! – поморщилась тихоня, не оценив дурной шутки. – Просто читать люблю.

— Ну так ясно! Больше же ничего прикольного в твоей жизни-то нету! – опять некрасиво загоготал школьник, довольный своим остроумием и красноречием.

Поспелова кисло вздохнула.

Игнат тоже был изгоем в 10 «А», только в другой категории.

В прошлом Люба, получая горы насмешек, оскорблений и гадких кличек, замыкалась, пряталась, молча страдала и подпускала к себе только проверенных временем Веру и Соню.

С Картавцевым же дела обстояли иначе. Его тоже гнали, обзывали, клеили обидные прозвища и нередко били. Но Игнат не прятался и не замыкался – наоборот, стремился дружить с теми, кто его гнал и бил. К обидчикам он старался попасть в друзья, только вот доступ в закрытый клуб звёзд 10 «А» долговязому несуразному мальчишке с нервным лицом был недоступен. Картавцев, проглотив унижение от лидеров, выбрал роль их личного клоуна, прислуги и сторожевого пса. Чтобы быть не на дне, а над дном, Игнат начал издеваться над теми, кого так же, как и его самого, долбили местные забияки. Стоило Тимону улыбнуться в чью-либо сторону, как клоун впопыхах подхватывал эстафету (которую и подхватывать-то не просили) и буквально выворачивался наизнанку, изгаляясь над жертвой, чтобы заслужить доверие и горстку поощрения от шатена и его свиты.

Компания Степанченко благосклонно принимала Игнатовны выкрутасы в адрес Любы и подобных ей терпил, но от своего круга держала прислужку на расстоянии, никогда не подпуская близко, – так повелитель держит подальше от себя удобного, но неугодного вассала.

Для подобного обращения были свои причины: Картавцев являл собой создание весьма чудаковатое. Он мог поднять и стрескать при всех упавший на затоптанный пол столовский пирожок, доесть остатки еды в чужой тарелке. Неразборчивая прожорливость Игната вызывала в ровесниках не жалость, а злую брезгливость. Бывало даже, ему предлагали доесть еду, в которую плюнули – и это школьника тоже не останавливало, несмотря на глумливый гогот со всех сторон. Валентина Борисовна звонила бабушке – и выясняла, что мальчик не голодает и кушает много больше, чем следовало бы. Тем не менее Игнат постоянно топтался у раздаточного окошка и просил вторую, а то и третью порции, клянчил у ребят остатки котлет и сосисок, а во время дежурства «А» класса по школе рвался выносить со столовой помои. В ученической среде показывать прожорливость, а уж тем более доедать за остальными было из рук вон неприемлемо. Школота такое не прощала.

На своё горе, кроме ненасытности, в среднем и младшем звене Игнат славился обильной плаксивостью. Слёзы мальчику сверстники тем более не прощали. Рыдаешь от досады, боли или оценки – значит, слабак. Место слабаков – на дне школьной иерархии.

Люба считала Картавцева придурошным. От Игната можно было ожидать всё и сразу: слёзы мгновенно сменялись приступом бешенства, глубокая грусть спонтанно перетекала в первобытное гиканье. В старших классах до мальчишки допетрило, что он белая ворона, только на сочувствие к другим отщепенцам это открытие его не сподвигло. В издёвках над безответными Игнат перещеголял заядлых хулиганов, пробивая дно хамством и гадким поведением (доставалось даже учителям, хоть раз показывавшим слабину). Исполнял он гнилые выходки с феноменальной энергичностью и звериной жестокостью. Правда, лидеры школы ни бить, ни козлить его от этого меньше не стали.