Книга Школа. Никому не говори. Том 5, страница 57 – Руфия Липа

— Ты, надеюсь, не рассказала Сэро?

— Уже. – Поспелова растерялась. – Нельзя?

Светило стало клониться к закату и сместилось в сторону, начав слепить заболтавшихся ребят. Ветви ивы больше не спасали. Имир, обняв подругу, перевернулся на спину. Люба, оказавшись сверху, беспечно заболтала ногами.

— Понимаешь, я надеялся тихо дождаться летних каникул… Чувствую, Валентине на следующей неделе не избежать стрессовых ситуаций.

— Ах-ха-ха! Так ей и надо!

— Может, и надо. Видишь ли, милая, на старости лет ума Борисовне это не прибавит. Лучше о себе думай. До матери твоей скоро новость дойдёт.

— Понимаю. – Поспелова нахмурилась, растеряв всё хорошее настроение. – Что-нибудь придумаю.

Их тайные отношения длились уже несколько недель. За это время Люба успела выучить расписание Имира вместе с дополнительными занятиями. Она знала, в какие дни может прогуляться с Сэро, а в какие ей придётся уделить внимание его брату. Подростки всегда сворачивали к реке и прятались на потайной полянке под ивой, где часами, вплоть до наступления темноты, могли разговаривать обо всём.

При Имире Любу распирало на откровения, как никогда не случалось при его брате. Девушка, не в силах справиться с порывами души, повадилась жаловаться на мать. Обида лилась водопадом из её рта и не знала ни конца ни края.

Ибрагимов не перебивал, не комментировал, не кривился и не отстранялся, не читал морали и никого не осуждал. Просто молча слушал. Внимательно и серьёзно. А Люба, чувствуя себя непривычно уютно, доверялась ещё больше. Она садилась, скрестив ноги по-турецки, и всё говорила и говорила, будто в трансе.

Солнце почти зашло за горизонт. Небо потускнело, но на полянке под ивой никто не собирался до дома. Пахло чернозёмом свежевскопанных огородов, дымом костров, доносились громкие крикливые голоса возившихся на участках станичников. Какофонил свежий выводок озёрных лягушек. Водная гладь без солнечного света начала темнеть, превращая ленивую мутно-зелёную реку в непрозрачную чёрную клоаку.

Отличник взял слово, когда словесный водопад Поспеловой из обид и горестей иссяк.

— Родителей не выбирают, Люба.

— Хочешь сказать, стоит понять и простить?

— Не-а. Кто мы такие, чтобы прощать? Я лично никого ещё простить не смог. А вот принять случившееся – очень даже. Принять, Люба, проще. Ты в прошлом, обижаясь и злясь, ничего не изменишь. В любом случае, ушедшее невозможно перекроить.

— И что, по-твоему, мне делать?

— Жить тем, что сейчас, и думать о завтрашнем дне. Кайфовать рядом со мной, а не тратиться на умершую сестру и нервную Александру Григорьевну. Иначе всё упустишь, как и твоя мама, утонувшая в гибели маленького ребёнка на двадцать с лишним лет. Выбор за тобой.

Удача, так долго благоволившая наивной Поспеловой на просторах краснодарских базаров, начала отворачиваться от неё.

Один раз к тихоне прицепилась группа быдловатого молодняка и грубо потащила на территорию ближайшей заброшки. Люба не смогла объяснить, кто она такая и что делает на рынке, да и отмороженным пацанам, жаждавшим крови и хотевшим как следует поглумиться, её оправдания были глубоко не интересны. Они специально выслеживали школьницу и желали отыграться, оторвав её от основного рабочего косяка.

Поспелову уже знатно нахлестали ради забавы по щекам да потаскали за волосы, когда на заброшку в её поисках вышли оба цыгана и их подручные. Завязалась суровая драка, оставившая в памяти перепуганной десятиклассницы неизгладимые впечатления. Сэро окончательно перестал казаться Любе всего лишь смазливым обаятельным нахалом, острым на язычок, когда он на её глазах одному из чужих кирпичом безжалостно пробил голову, другому – вывернул руку, а третьего пинком скинул с полуобвалившегося лестничного пролёта. Люба видела повесу дерущимся уже второй раз и снова поразилась необратимой жестокости, с которой он ввязывался в потасовку, отстаивая своё.