Книга Школа. Никому не говори. Том 5, страница 36 – Руфия Липа

— Потому что эгоистка, любить никого не умеет! – тут же встряла со своими пятью копейками хозяйка. – Знаешь, Шурик, как она Любу обижала? Дочь просит крылышко куриное, а его Элла уже забрала. Сидит жрёт, видит, что ребёнок плачет, а никакой жалости нет! До конца крыло схомячила в одну рожу! Помнишь, доченька?

— Нет, – произнесла старшеклассница, чем тут же разочаровала товарного кассира.

— Ну это потому что маленькая совсем была! – нашлась женщина. – А помнишь, сынок, как Элла в одном из писем настрочила, что я только зла желаю тебе, сыну родному? Что хребет пополам хочу переломать? Только гадости и писала! Что в душе, то и на уме… Нутро её гнилое фашистское!

— Мам? – подала голос дочь.

— Что, милая? – елейно отозвалась та.

— А ты зачем её личные письма открывала и читала? Некрасиво же.

Александра Григорьевна нахмурилась, посуровела. Подавшись вперёд, она упёрлась массивной грудью в стол и, сверля Любу гневным взглядом, басом рыкнула:

— Потому что я мать!!! Имею право! Я вас защищала!!! Тебя, дитя неразумное, и брата твоего! Если бы я вас от неё не уберегла, знаешь, что бы было?!

— Что? – неуверенно проговорила Люба, испытывая ужас от материнского давления.

— Со свету бы сжила обоих!!! Тебя в дурдом бы отправила, Шурика споила, а сама бы с любовниками жила припеваючи! Ненавидела Элла нас всех, ненавидела, поняла?! Сколько можно повторять дурьей твоей башке? Она на дом наш добротный зарилась! Доверчивая ты и глупая, потому что ребёнок. А вот я её сразу раскусила…

— Я со стола уберу? – тихоня осторожно вставила в свирепый монолог своё слово. – А то засохшие тарелки тяжело отмыть.

— Убирай. – Хозяйка остыла и продолжила расписывать сыну, как ловила невестку на изменах.

Прибравшись, девочка тихо ушла читать книгу под сенью огромного ореха, а следом за ней незаметно ушёл работать на огород Василий Михайлович. Какую позицию по отношению к первой невестке занимал отец, Люба не знала, потому что он по этому вопросу крайне мало высказывался.

Из открытого входа в гостиную эхом неслись отголоски злопамятных разговоров. Школьница припомнила, как через эту же дверь зимой выходили по нужде Имир с Коробкиным, да ностальгически улыбнулась.

Люба привыкла, что к бурному обсуждению личности Эллы, её материнской роли, старших Георгиевых мама любила возвращаться снова и снова, дай только повод. Женщина замолчит и прекратит толочь воду в ступе, только когда старший сын встанет из-за стола и уедет прочь с переулка. Но тот сегодня никуда, видимо, не торопился. А из-за двери неслось и неслось:

— Говорит: мама пол-литровую банку малинового варенья закатала и так устала, так устала! Варенье хлопотное! Я по триста трёхлитровых банок, случалось, за ночь закатывала и не померла, ха! Вот что мне надо было этой клуше генеральской ответить?!

Старшеклассница наизусть знала эту сцену, как и другие, потому что слышала много-много раз. Она догадывалась, что мама расскажет сыну дальше: как невестка невкусно готовила подливу к мясу, в отличие от неё, свекрови, как приходилось молча переглаживать за неумехой мужские рубашки, как только порошковые кексы молодуха и пекла. Шурик, обиженный на прошлое, роптал в ответ. И его кляузы сестра тоже знала наизусть: что тесть-генерал не помог продвинуться по карьерной лестнице, хотя имел кучу связей, не подмазал, хотя имел кучу денег. Вот что ему, генералу, жалко было? Что десятилетняя Ая не ценит денег, которые он иногда высылает её матери в качестве алиментов, и приезжает только потреблять.