Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 94 – Руфия Липа

Старшеклассница горевала, не понимая, за что ей на голову выпала такая участь: родиться и жить в семье, что погрязла в бредовых стереотипах и застряла в бесполезных воспоминаниях давно сгинувшего прошлого. Она злилась, ведь у ровесников всё было иначе – взять хотя бы Анютку Рашель. Ни у кого в классе нет голимого домостроя! Нормальные современные родители, офигенная юность, беспечные школьные годы…

Солнце опустилось за горизонт, всё вокруг начало сереть, теряя краски: река, трава, дома, небо. Подросток вытерла выступившие слёзы, осмотрелась. Конец горячего южного сентября не желал пускать на Кубань осень – впрочем, как всегда. К ночи похолодает, и через открытую форточку в сонную комнату будет поступать свежий, слегка морозный воздух.

Мимо скамейки, где она размышляла о бренном, пропорхнула стайка беззаботных девочек чуть младше неё. Люба позавидовала их беспечности: уже стемнело, а они разгуливают по станице, и хоть бы хны! Она тоже нехило нагулялась за год по ночному городу, но без родительского законного разрешения, исподтишка, воровливо оглядываясь, хитря и попутно выдумывая на ходу свежую брехню в своё оправдание.

Поспелова вдруг здорово разозлилась. Рывком встала с насиженного за несколько часов места и быстрым шагом пошла домой. Уличные фонари освещали дорогу кое-как, но школьнице было пофиг, нырнёт она в темноте неожиданно ногой в яму, или нет. Душу Любе грело тревожное, но смелое решение – в прятки она больше играть не будет, и победа через очередную ложь ей не нужна. Объелась, хватит.

Зловредная калитка, к её удивлению, не произвела даже самого захудалого скрипа. Туз не залаял, не загремел цепью – остался дрыхнуть в будке, не поприветствовав вернувшуюся юную хозяйку хотя бы лёгким скулежом. Старшеклассница осторожно зашла в тёмный коридор, свет включать не стала. Дверь в гостиную была приоткрыта. Пройти туда подросток сил в себе не нашла.

— Завралась она вконец, Шура! – услышала она голос папы и похолодела от ужаса.

— Понимаю, – пролепетала Александра, и столько в этой фразе было усталости, что школьница запереживала ещё больше. – Каждый норовит укусить, да побольнее.

— А ты не поддавайся! – поддержал жену хозяин. – Пусть Клара за собой следит! Она не болтает по кварталу, как от сынка холодильник цепью обмотала и замок амбарный повесила! Народ знает, что баба вырастила алкаша, наркомана и вора. Нормальный бы был – у Лосей день через день во дворе бы не торчал! Вот ты хочешь с нашей Любы спросить – а что она плохого сделала?

— Да вот…

— Ничего, Шура! Учится дочка, в библиотеку ходит, по танцулькам не таскается. Ну, может, и проводил её какой мальчик – неужели это преступление? Любе шестнадцатый годок стукнул! Вот скажи, тебе за неё хоть раз от людей стыдно было?

— Нет, конечно! – всплеснула руками мать. – Золотое дитё, все хвалят!

— Тебе разок на ухо дряни нашептали, так сразу шкуру спускать с родного ребёнка бежишь, – попрекнул её глава семейства, покачав осуждающе головой. – Мы не знаем ни этого мальчика, ни его родителей. Ни правда ли вообще это…

Школьница прикрыла рот рукой – впервые отец за неё заступился. Василий не пресекал бранные потоки жены, не останавливал её замахи рукой, ремнём, веником, крапивой или лозиной, не жалел вечно виноватую дочку, не оспаривал качество и пользу «воспитательного» воздействия. Он постоянно молчал в знак то ли равнодушия, то ли согласия. Уникальное явление получается: неожиданно Любе опять повезло там, где меньше всего ожидалось.