Книга Ипотечная жена по совместительству, страница 59 – Аделаида Дрозд

Егор остался стоять посреди гостиной. Эхо хлопнувшей двери долго гудело в ушах, сменившись оглушительной, давящей тишиной. Он медленно обвёл взглядом комнату. Их диван, их торшер отбрасывающий одинокую тень, их кружка стоявшая в раковине. Коврик в прихожей, который он действительно мыл. Растения на подоконнике, которые она лелеяла.

Квартира, которая за несколько месяцев превратилась из пустых стен в нечто обжитое, наполненное их общими войнами, смехом, молчаливыми чаепитиями и ссорами, вдруг стала чужой. Не его и не их. Просто пустой коробкой, в которой слишком громко отдавались собственные шаги. Тиканье часов на кухне звучало как обратный отсчёт.

Он подошёл к окну, за которым горел вечерний город, но не видел его. Он видел только пустоту внутри этих стен, которая оказалась страшнее любой ипотечной выплаты. Злата унесла с собой не просто свои вещи. Она унесла звук, тепло, смысл всего этого безумия. И он остался один на один с леденящей душу мыслью: а что, если разбежимся, это не освобождение, а приговор? Приговор к тишине, которая теперь казалась невыносимой.

Три дня — срок, вроде бы, небольшой. Но оказалось, что привыкнуть можно ко всему, даже к тишине.

Да нет, не к тишине. Тишина — это когда нет звуков. А здесь звуков было полно: скрип старых половиц в маминой квартире, как скрипучее — ну и где ты ходишь? равномерный стук машин под окном, шелест воды в трубах, далёкий лай чьей-то собаки, даже собственное дыхание. Проблема была в другом — эти звуки ничего не наполняли. Они просто были, как фон в пустой комнате, включённый на минимальную громкость. Живой обои на рабочем столе, но без самого рабочего стола.

Злата попыталась читать — книга, которую она обычно проглотила бы за вечер, теперь отталкивала. Буквы расползались, сюжет раздражал своей правильностью и предсказуемыми хэппи-эндами. Сериал, который советовали все подруги, шёл фоном, но персонажи казались бумажными. Она ловила себя на том, что следит не за экраном, а за отражением своего лица в чёрных промежутках между сериями.

Помощь маме на кухне тоже не спасало. Морковь резалась слишком ровно, суп получался как всегда идеальным, а запах жареного лука, который в их с Егором квартире означал — сейчас будет ужин и разговоры, здесь превращался в обязательный пункт расписания.

Всё валилось из рук. Чашки скользили по идеально вытертому столу, ложки падали мимо раковины, телефон вечно оказывался не там, где она его оставила. Мамин идеальный порядок, который раньше казался островком стабильности, теперь раздражал. Нельзя было оставить кружку на столе — её тут же убирали, иногда даже не спрашивая, допила ли она. Нельзя было разложить бумаги для работы — их аккуратно складывали в стопку, выравнивали по краю, прижимали к ним магнитик-зажим, будто фиксируя и её мысли.

Полки в маминой квартире выглядели как экспозиция — так должно быть: кастрюли — по размеру, полотенца — по оттенкам, специи — по алфавиту. Даже магнитики на холодильнике висели ровными рядами, ни одного кривого, ни одной шутливой надписи. И этот безупречный, вылизанный мир давил, напоминая, что в её настоящей квартире на столе мирно соседствовали её ноутбук, его паяльник и крошки от вчерашнего печенья. Что возле раковины всегда лежала одна странная ложка, которой было удобно мешать и чай, и соус. Что на подоконнике в кухне торчали три одинаковых горшка с разной степенью умирания зелени, потому что — я не знаю, какой именно выживет, пусть выбирают сами. Этот бардак, оказывается, стал её бардаком. Их бардаком.