Книга Развод. Эффект невозврата, страница 2 – Ева Шах

Я подошел к окну и машинально потер правую ладонь. Старая привычка, которую не вытравили ни время, ни деньги. Этой рукой я когда-то подписал документы, после которых моя жизнь разделилась на “до” и “после”. Брак. Развод. Переупаковка себя в человека, которого уже не так просто ранить.

После Кристины я не верил ни в любовь, ни в искренность. Вернее, не так. Я верил, что они существуют. Но не для меня.

Для меня существовали договоренности. Четкие границы. Контроль. Рабочие схемы. Прозрачность в сделках. Непрозрачность в чувствах. И максимальная дистанция от всего, что пахнет зависимостью.

Поэтому женщина с отличным мозгом и личной катастрофой в анамнезе — это именно тот тип риска, которого в нормальной ситуации я бы избегал.

Но проблема была в том, что мне сейчас был нужен не просто аналитик.

Мне нужен был человек, который умеет видеть слом системы там, где другие видят временную погрешность.

А таких людей мало.

Очень мало.

В девять ноль две Вера открыла дверь.

— Мирослава Громова пришла.

— На две минуты позже, — заметил я.

— Вообще-то на одну. В лифте была задержка.

— Ты уже на ее стороне?

— Я ни на чьей стороне. — Вера чуть прищурилась. — Но вам, Максим Андреевич, полезно иногда смотреть на живых людей не только как на файлы.

— Именно так я на них и смотрю. Файл — это честнее лица.

— Вот поэтому у вас и нет нормальной личной жизни, — отрезала она и вышла прежде, чем я успел напомнить ей о субординации.

Я даже не разозлился.

Привык.

Мирослава вошла через несколько секунд.

И первое, что я подумал:

Алина не соврала.

У нее действительно было лицо человека, которому срочно нужна опора. Но держалась она так, будто скорее умрет, чем позволит это заметить.

Темно-синий костюм без логотипов и показной цены. Белая рубашка. Волосы собраны в низкий узел. Никаких крупных украшений. Только тонкие часы и простые серьги. Неяркий макияж, который не скрывал усталость, а лишь подчеркивал резкость черт.

Она была красивой, но не “салонной” красотой.

В ней цепляло другое.

Сдержанность, натянутая до предела.

Гордость, стоящая на грани изнеможения.

И взгляд женщины, которая слишком недавно перестала просить разрешения на собственную жизнь.

— Мирослава Сергеевна, — кивнул я. — Проходите.

— Доброе утро.

Голос низкий, ровный. Без заискивания. Уже хорошо.

Она села напротив, положив на колени папку.

Бумажную.

Нормальные кандидаты в моем мире приходят с планшетами и облачными папками. Женщина напротив держала в руках материальное доказательство того, что ей важно не произвести впечатление, а не рассыпаться.

Это я тоже отметил.

— Начнем с простого, — сказал я. — Почему почти восемь лет вы отсутствовали в профессии?

Люди обычно к этому вопросу готовятся.

Она — тоже.

Я это понял сразу. Но вместо выученной формулировки услышал другое.

— Потому что вышла замуж за человека, рядом с которым сначала очень легко отказаться от части себя, — сказала она. — А потом оказывается, что возвращать уже почти нечего.

Я смотрел на нее молча.

Хороший ответ. Плохой. Честный. Опасный.

— То есть семья?

— То есть ошибка в приоритетах, которую я долго называла семьей.

В кабинете стало тише.

Мне нравилась точность. А еще мне нравились люди, которые в критической точке выбирают не ныть, а называть вещи своими именами.