Книга Вернуть свое, страница 126 – Мария Зайцева

Братья.

Мои сыновья — братья сыну Насти.

Моему сыну.

Мне становится до такой степени плохо, что удержаться невозможно! Вцепляюсь обеими руками в волосы, наклоняю голову, стремясь хоть немного переформатировать себя.

И осознать глубину собственного заблуждения.

И того, до какой степени я был дураком.

И сейчас дурак. Слепой дурак!

Мой сын! В реанимации…

— Это обычная процедура, — доносится до меня далекий до невозможности голос врача, — наблюдение, все же, восемь месяцев — это опасный срок… Но в целом все прошло хорошо.

— С ним все в порядке? — спрашивает Сандр.

— Да, все в порядке. Думаю, уже скоро мы сможем его отдать мамочке.

— А ее можно увидеть? — уточняет Сава, и я чувствую, как он ободряюще сжимает мое предплечье. Мой сын меня поддерживает, а не я его… Это новая для меня реальность. Новые ощущения. И они приятные, хоть и странные.

— Ненадолго, — говорит врач.

И я встаю.

— Отец, — в голосе Сандра сомнение, — я думаю, что Насте пока что эмоции…

— Пусть идет, — перебивает его Сава.

И я думаю отстраненно, что Сава вырос более тонко чувствующим, чем Сандр. И уж тем более я. И это хорошо…

Я иду за врачом в палату.

И сердце работает, по ощущениям, с дикими перебоями, подолгу тормозя на каком-то самом остром пике.

Настя лежит, прикрытая простыней, усталая и бледная. Она отрешенно смотрит в окно, ладони — на животе, поглаживают, словно она не верит, что там уже нет ребенка.

На звук открывающейся двери она поворачивает голову.

Видит меня.

И сжимает губы, словно напрягаясь.

Мне от ее непроизвольной попытки защититься больно так же, как от слов ее когда-то. Или даже еще больней.

Я не хочу, чтоб она от меня защищалась!

Подхожу ближе.

Аккуратно провожу по мокрому лбу, убирая прядь волос. И беру Настю за руку, поднимаю от плоского живота.

Целую раскрытую подрагивающую ладонь.

Настя неотрывно смотрит на меня. И в глазах ее, таких огромных, что тонуть там легче легкого, вопрос и нерешительность. И, где-то на дне, отчаянная попытка собраться, выдержать очередной удар от меня. Она ждет, что ударю.

— Настя… — голос мне изменяет, слов нет вообще. Я в самом деле не знаю, что сказать ей. Какие слова подобрать, чтоб поверила. Чтоб перестала ждать плохого. — Настя… — Я хочу сказать, что знаю, что это мой сын. И что благодарен ей. И что никогда-никогда в жизни… Никогда больше! Что я поклялся, самым святым поклялся, что есть у меня в этой мире, что она будет счастлива. Что я не обижу. И что я прошу, прошу дать мне шанс. Поверить. Еще раз поверить! Я много хочу сказать… Но слова не получаются. Верней, получаются совсем другие.

— Настя… — говорю я ей, — я люблю тебя.

— Братишка, ну ты чего орешь? Это неправильно же… — бормотание Савы такое уютное, что под него хочется засыпать. Всем. Мне, маленькому Сашеньке, маленькому Волчку, пристроившемуся рядом, под качелью… Но только не маленькому Андрею.

Ему сегодня хочется капризничать.

И он это делает с большим энтузиазмом.

— Брат, — Сава ходит по лужайке, укачивая двухмесячного братишку, и выглядит при этом настолько мило, что слезы на глаза наворачиваются, — ты не прав, говорю тебе. Маме твоей поспать надо… Она всю ночь, говорят, не спала… А ты тут ей веселую жизнь и днем устраиваешь… Ну куда это годится?

Андрюша всхлипывает, затем затихает, явно набирая воздух для нового мощного крика.