Книга Вернуть свое, страница 103 – Мария Зайцева

Я была невероятно пустая в то время. Оболочка, кукла говорящая, но никак не человек.

Я находилась в этой палате, где меня оставил Симонов и из которой меня почему-то никто не выгонял. Ела, что принесут. Послушно лежала с капельницами, даже не интересуясь, что же мне капают, что колют, какие дают таблетки.

Не смотрела на дверь, ничего не ожидала.

Симонов сказал, что не подпустит меня к детям. Потому ни Сандр, ни Сава тем более, не могли появиться на пороге. Они — его сыновья, они не пойдут против него. Даже ради меня. Тем более, ради меня.

Я не думала, что буду делать дальше, чем займусь.

Куклы думать не умеют.

И, когда на пороге появился бессменный помощник Андрея, Дмитрий Петрович, который еще со старшим Симоновым, Савелием Александровичем по прозвищу Алладин, работал, я не поздоровалась.

Как сидела, изучая деревья за окном, так и продолжила сидеть.

— Здравствуй, Настя.

— Здравствуйте. — Я не посмотрела на него, — мне пора?

— Куда? — удивился он.

— Не знаю… — пожала я плечами, — отсюда.

— Да нет… — Петрович прошел в комнату, взял стул, поставил напротив меня, сел, опираясь локтями на колени, сжал ладони, — как ты себя чувствуешь?

— Никак, — сказала я чистую правду, чуть сместившись на кровати, чтоб видеть деревья за окном.

— Настя… — Петрович помялся, словно слова подбирая, — расскажи, пожалуйста, в подробностях про тот день, когда ты… Когда это случилось.

Меня прежнюю резануло бы это «когда ты». Когда ты что? Сделала аборт? Убила ребенка?

Но я уже прежней никогда не стану.

И мне было совершенно плевать, почему он спрашивал, что хотел выяснить. И чем мне это поможет. Или не поможет.

Я просто открыла рот и начала рассказывать.

За окном вовсю гуляло лето, я говорила, без эмоций, без особых усилий, сама себя слушала со стороны и даже чуть-чуть удивлялась: все? Это реально все? Все события, все мои переживания, весь тот кошмар, который я пережила тогда, во время и после разговора с Наташей, уместились в несколько предложений буквально! Это просто что-то… чудовищное. Мне ведь казалось тогда, что я тонула. Бесконечность. А в реальности… Это так смешно. И глупо. И далеко-далеко…

Петрович слушал, аккуратно задавал вопросы, я отвечала.

И про переписку Наташи с Симоновым, и про ее испуганный напряженный вид, и про беременность ее.

Потом уточнял про нового врача, которого я раньше не видела тут. И про таблетку.

Я рассказывала. И снова чуть-чуть удивлялась тому, что не больно. Что никак.

Я замечала, что Петрович хмурится, сжимает кулаки, стискивает челюсти, словно не давая прорываться эмоциям.

И, сто процентов, прежняя я испытала бы в этот момент надежду. Ведь у меня появлялся вполне реальный шанс объясниться. Оказаться правой!

Но…

Я ничего не чувствовала. Мне было плевать на Наташу, на врача, на то, что Симонов поймет, что был не прав…

Все уже стало другим в тот момент. И все, что было раньше, сделалось неважным.

Мне не вернуть себя, свою жизнь, своего ребенка, своего мужа. Того, каким я его видела, каким любила. Не вернуть.

А, значит, ничего не имело значения.

Петрович, после того, как я закончила, посидел чуть-чуть, сжимая и разжимая пудовые кулаки, а потом тихо сказал:

— Настя… После того, как Сим-Сим… Андрей… Он запретил упоминать о тебе, вообще про это все говорить. Сава в детском спортивном лагере. Сандр… За границей. По делам. И, скорее всего, останется там на пару лет. Ему не дадут вернуться, его отправляли чуть ли не силой. Сим-Сим… Ты, может, знаешь, слухи ходят же…