Книга Хищник, страница 159 – РуНикс

Тряхнув головой, будто пытаясь избавиться от воспоминаний, Амара продолжила:

— Мистер Марони взял со своих людей клятву хранить в тайне правду о Тристане – не по доброте душевной, если она ему вообще присуща, и не потому, что хотел защитить мальчика. О нет, а для того, чтобы человек, которым Тристан однажды станет, был перед ним в долгу.

Отвращение в голосе Амары передалось и Моране, и ее сердце сжалось. Ее поражала глубина жестокости их мира. Она прекрасно знала о происходящей здесь жестокости, и все равно это застало ее врасплох. В этом мире не было места невинности. Никакого. То, что маленький мальчик сделал, повинуясь инстинктам, стоило ему всего. Не потому, что кто-то хотел ему отомстить или убить. Нет. А потому, что кто-то попросту хотел его использовать. Его должны были любить и защищать. Что еще важнее, должны были простить. Но вместо этого его испытания только начались по воле людей, которые взяли его под крыло.

— Черт, – Морана, не зная, что еще сказать, шепотом произнесла единственное слово, которое идеально описывало ситуацию.

— Да. Но, будто этого было мало, его не подпускали к остальным детям в семье, поселили в отдельном крыле, – вспоминала Амара, и еще одна слеза скатилась по ее щеке, а сиплый голос задрожал. – В течение дня, когда остальные дети ходили в школу за пределами имения или играли, пока не наступало время тренировок, он сидел взаперти с частными наставниками. Лучшие люди Марони тренировали его, пытали, а он ни разу не проронил ни слова. Мама говорила, что порой слышала крики, когда заходила в то крыло. В какой-то момент все мы их слышали. Но никогда не слышали слов. А потом через какое-то время крики просто прекратились.

Морана закрыла глаза, а зародившиеся в ней ярость, желание убить всех этих людей, потребность убить их всех, уничтожить их так, как они уничтожили ребенка, были настолько сильными, что обернулись болью в сердце. Она вспомнила глубокие пятнистые шрамы, которые видела по всему его телу, следы от ожогов на спине. Сколько из них оставили эти люди? Сколько из них появилось, когда он был еще мальчишкой? Сколько из них едва не стоили ему жизни? Едва не довели до безумия?

По ее щеке скатилась слеза – слеза боли, злости, сострадания, – пока Морана не успела ее сдержать. Она позволила ей упасть и сделала глубокий вдох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце.

А затем открыла глаза.

— Продолжай.

Амара тихо вздохнула, и на ее лице отразилось раскаяние.

— Я никогда не прощу себя за то, что обходила его тогда стороной. Знаю, что была еще ребенком, но даже тогда я понимала, что так быть не должно. Понимала, что это неправильно. Но все же не сделала вообще ничего, чтобы ему помочь. И порой я задаюсь вопросом, а вдруг доброе слово, бескорыстный жест, рука дружбы сделали бы его жизнь немножко лучше…

Морана ничего не сказала. Не могла. Настолько сильная ярость кипела в ней.

Амара сглотнула, явно пытаясь с чем-то справиться, а потом сделала вдох и снова заговорила:

— Я видела его в имении на протяжении многих лет. Я бродила по особняку, играла с другими детьми, которые не были заняты обучением, или помогала маме и всегда мельком видела его все эти годы.

Проведя рукой по осунувшемуся лицу, она продолжила рассказ:

— Он всегда был в синяках. Иногда ходил прихрамывая. Иногда вообще едва мог идти. Но даже тогда никто не осмеливался пожалеть его или поговорить с ним. По прошествии нескольких лет стало очевидно, что он беспощаден. Его молчание только подкрепляло такое впечатление. Члены семьи избегали его потому, что он чужак, а посторонние – потому, что он все же часть семьи. Ему нигде не было места. И пускай никто с ним не связывался, говорить с ним тоже никто не хотел.