Книга Ищи дурака, страница 93 – Харлан Кобен

— Все нормально.

— Я имею в виду, терапевт обычно начинает копаться в прошлых травмах. Им так полагается. Какие у меня были родители? Не пришлось ли мне в детстве пережить сексуальное насилие? А как же дядюшка, который проявлял ко мне слишком уж живой интерес? Все в таком духе. Но дело было совершенно не в этом. У меня не было проблем с психикой – я просто хотела знать, где моя дочь. Она мертва? Ее где-то тайно похоронили? Или, может, сбросили в море? Или кто-нибудь держит ее у себя в подвале? А может, она ударилась головой и потеряла память? Или жива и здорова и работает где-нибудь в «Старбаксе» поблизости. Неведение было пыткой. Так что, разумеется, разумеется, она повсюду мне мерещилась. А потом в один прекрасный день, одиннадцать лет спустя, – на глазах у нее выступают слезы, – твой ребенок наконец-то оказывается дома.

Я пытаюсь проявить весь возможный такт:

— Можете рассказать мне об этом?

— Я поначалу не поверила. Забавно, если задуматься. Виктория повсюду мне мерещилась, но, когда мне сообщили, что в той закусочной нашли женщину с обритой головой, мне оказалось слишком страшно в это поверить. И когда я впервые ее увидела, я не была уверена, что это моя девочка. Она не разговаривала. Полицейские задавали ей кучу вопросов, но она молчала. Несколько дней подряд. Мы забрали ее домой. Арчи настоял на этом. Обеспечили круглосуточный уход. Сразу же сделали ДНК-тест. Я сдавала кровь. Это была идея Арчи. Тест подтвердил, что это Виктория. Я была с ней безотлучно. Не отходила ни на минуту. Боялась, что, если отойду, она исчезнет. Или проснусь, и окажется, что все это было во сне. Так уже случалось раньше. А потом, на четвертый день, дочь впервые заговорила со мной.

— Вы помните, что она сказала?

— Конечно. В комнате у Виктории была большая двуспальная кровать. Она позволила мне прилечь рядом с ней. Мы смотрели телевизор. Показывали «Цену вопроса». Я держала Вик за руку, и она вдруг произнесла: «Ты моя мама?»

Я склоняю голову набок:

— Это были ее первые слова?

Талия Белмонд кивает. Теперь слезы катятся по ее щекам.

— Это не то, что вы думаете. Она не спрашивала меня, как будто не знала этого. Это был не вопрос.

— А что же тогда?

Талия сглатывает.

— Это была ее любимая книга. Когда ей было три года. Я читала ее ей каждый вечер. Старая такая книжка с картинками, «Ты моя мама?» называется. Истман написал. Помните такую?

— Помню, – говорю я.

— И когда Виктория была маленькой и я укладывала ее по вечерам, она никогда не просила «Почитай мне», она просто говорила…

— Ты моя мама?

Талия моргает.

— Только тогда я окончательно поверила в то, что это она. Не после ДНК-теста. В общем, начало было положено. Мало-помалу Виктория начала говорить. Не сразу, но она к нам вернулась. Ничего более прекрасного в моей жизни не случалось и не случится. Знаете, есть такая старая поговорка: «Родитель никогда не будет счастливее самого несчастного из своих детей».

Я некоторое время обдумываю ее слова. Потом говорю:

— Глубокая мысль.

И это не издевка.

— Да. Поэтому я хочу знать, что произошло с Викторией, мистер Кирс. Но закавыка в том, что моя дочь действительно счастлива. А счастье – штука очень хрупкая. Как мыльный пузырь.

— И вы боитесь, что я лопну этот мыльный пузырь.