Книга Ищи дурака, страница 138 – Харлан Кобен

— Вы знали, что Талия собирается встретиться с Риччи?

Арчи напряженно сглатывает.

— Нет, – произносит он наконец. – Понятия об этом не имел.

— Вам, наверное, было очень тяжело.

Он опускает голову. Талия подходит ко мне.

— Забудьте все, что я говорила вам раньше, – произносит она. – Оставьте нас в покое.

— Не хочешь рассказать мне, как все прошло? – спрашивает Марти.

— Еще не время.

Марти переключает передачу.

— Тогда домой?

— Можем по пути кое-куда заехать?

— Куда?

— На кладбище.

— На то, где мы только что были?

— Угу.

Моя просьба явно озадачивает Марти, но он ничего не спрашивает.

Кладбище находится в миле от поместья Белмондов. Марти паркуется, и я прошу его подождать в машине, пообещав, что я ненадолго. Выхожу из машины, дверца гулко хлопает, когда я закрываю ее. Я пробираюсь между могилами, пока не вижу пятачок свежей земли. Мне не представилось возможности сделать это на похоронах. С моей стороны это было бы неуместно, поскольку ее родные не хотели присутствия посторонних. Даже некролога в газетах не было. Все приготовления к похоронам велись в строгой тайне. Убийство, разумеется, попало в новости, но привлекло вовсе не столько внимания, как вы могли бы себе вообразить. Мир очень легко переключается на новые завлекательные истории. Бесконечный калейдоскоп новостей не останавливается ни на миг. Все сливается и превращается в невнятную, неразличимую кашу. Ничто не удостаивается нашего внимания дольше чем на день, от силы на два, и, если семья Белмонд не подпитывает эту историю – если не происходит ничего нового, – она исчезает из поля зрения публики.

Но я не хочу, чтобы с Викторией тоже так произошло.

Я не имею в виду общественное внимание. Оно меня не волнует, да и сама Виктория, очень подозреваю, предпочла бы безвестность. Я имею в виду себя. Ее смерть оставила в моей душе глубокий отпечаток. И сама она тоже. Может, это и не была настоящая любовь, как с Молли, но вовсе не значит, что наши чувства друг к другу не были глубокими и искренними. Между нами возникла связь. Можете считать, что то, как она поступила со мной в Испании, было непростительно, или что она стала жертвой чудовищных обстоятельств, или вообще что-то иное. Для меня все это не имеет никакого значения. Сейчас я думаю о нашем самом первом танце на дискотеке в Испании и о том, что двадцать два года спустя я был рядом, когда она испустила последний вздох в Нью-Йорке. И я хочу признать все это. Признать, что она тоже что-то для меня значила. Проститься с ней.

С нами.

Поэтому я сажусь на траву рядом со свежей могилой и кладу руку поверх того места, где покоятся ее останки. Я думаю обо всем, что связано с Анной/Викторией, и внезапно понимаю, что все до единого действующие лица этой истории мне лгут. Я пока не знаю почему. Но в историю о том, что побудило Арчи Белмонда среди ночи примчаться в Чикаго, мне верится не вполне. Я думаю о Белмондах, о каждом из них, о том, как та новогодняя ночь изменила траектории их жизней, и, пожалуй, не только по самой очевидной причине.

У меня начинает наклевываться одна версия. И она очень мне не нравится. Но я не могу о ней не думать. Вспоминается аксиома Шерлока Холмса, та самая, которую я написал на доске на самом первом занятии с моими студентами: «Строить гипотезы, не имея на руках всех данных, – фундаментальная ошибка. Неизбежно начинаешь подгонять факты под гипотезу, а не гипотезу под факты».