Книга Ленты и ножи, страница 12 – Елена Сокол

Сука. Какого черта я приехал в этот Эльблонг и приперся сюда, в этот грязный дом?! Наверное, мне просто нужно было ее увидеть. Нужно было понять, почему она так поступила. Зачем отказалась от меня, чем обрекла на жалкое существование в гнилом сарае возле старого деревянного дома, пропахшего плесенью и мышиным пометом.

Я зажмуриваюсь, когда перед глазами снова всплывают картины из прошлого. Крики вечно недовольной бабки, унизительные слова, боль от трости, которой она меня охаживала по спине, и грубые подзатыльники деда, которыми он сопровождал мое изгнание в сарай всякий раз, когда считал, что я в чем-то провинился.

Только пес по кличке Гром всегда радовался мне и с удовольствием проводил со мной время, пока меня не забрали в детский дом, едва мне исполнилось десять. Все из-за того, что кто-то из соседей вызвал тогда соцслужбу. Не знаю, можно ли назвать это удачей, ведь жизнь в детдоме больше походила на выживание, но там хотя бы кормили. Вернувшись в Смоленск после выпуска из учреждения, я застал на месте дома лишь головешки. Понятия не имею, что произошло, но я жалел лишь о том, что больше никогда не увижу любимого пса.

Дверь открывается, и я вижу ее. Надю. Ее обвисшая задница обтянута узкими джинсами, на дряблых руках виднеются татуировки. Морщинистая грудь похожа на желе, она трепыхается в широком вырезе шифоновой кофточки, которая ей не по размеру. Густые волосы, выкрашенные в кричащий рыжий, растрепаны и заколоты на макушке, а смазанная помада на тонких губах намекает на количество минетов, сделанных ею за вечер.

— О, новенький, – усмехается она.

Машет мне рукой, увлекая в глубь дома. Из спальни доносятся звуки популярной польской песенки о легкомысленной девчонке, но ты уже совсем не девчонка. И на твоих руках слишком много старых уродливых следов от уколов. Вот, собственно говоря, и ответ, но мне как будто нужны пояснения.

Я делаю шаг, еще один, а затем ретируюсь.

Петляю по узким улочкам города, и мои чувства сочатся гноем, словно открытая рана. Мне казалось, я вообще больше ничего не чувствую, но эта встреча как удар в солнечное сплетение – выбивает почву из-под ног. И я задыхаюсь, забывая, как нужно сделать вдох.

Такое ощущение, что в Эльблонге церквей больше, чем гостиниц, поэтому мне с трудом удается найти угол для ночлега. Я ложусь в постель прямо в одежде, закрываю глаза и тут же проваливаюсь в сон. А наутро снова возвращаюсь в дом Нади, полный решимости истребовать с нее ответы на мои вопросы.

— О, ты вернулся, красавчик, – смеется она, отворив мне дверь.

С утра старая потаскуха выглядит еще хуже, чем вчера вечером. Лицо помято, а борозды морщин врезаются в кожу, словно глубокие застарелые шрамы. Мне трудно не пялиться на нее.

— Я по утрам не принимаю гостей, – говорит Надя с улыбкой и отступает назад. – Ну, входи, раз пришел.

На ней полупрозрачный шифоновый пеньюар. Тонкий пояс прихвачен наспех и вот-вот развяжется. Она стреляет глазами и улыбается, даже не понимая, кто перед ней.

— Расскажи, как тебе больше нравится, – щебечет Надя, увлекая меня за собой в спальню. Она неуклюже виляет бедрами. – Если предпочитаешь жестко, то такса двойная. Ты вообще знаешь мои расценки? Кто дал тебе этот адрес?

Обстановка в спальне старомодная. Обои давно пора менять, мебель тоже, но в полутьме, созданной сомкнутыми занавесками, клиенты вряд ли будут рассматривать интерьеры.