Книга Хаски и его учитель Белый кот. Книга 2, страница 251 – Жоубао Бучи Жоу

В свете фонаря призыва души Мо Жань пристально вгляделся в лицо учителя, и ему на миг показалось, будто вместе с мертвенной бледностью с него пропали и все кровавые пятна. Сейчас черты Чу Ваньнина выглядели такими же живыми, как в тот миг в прошлом, когда они увиделись впервые, в миг, который уже было не вернуть.

Не в силах сдержать рвущиеся наружу чувства, Мо Жань накрыл своей теплой ладонью ледяную руку Чу Ваньнина.

— Я не держу на вас обиды, – сказал он. – Учитель, вы всегда были добры ко мне. Я не обижаюсь и не злюсь.

Чу Ваньнин на миг застыл в задумчивости, а затем вдруг улыбнулся. Пусть он был уже мертв, пусть его лицо покрывали крапины крови, но его полная весеннего тепла улыбка была способна растопить даже вековые льды, а полускрытые занавесью густых ресниц глаза сверкали, будто две драгоценные жемчужины. Это была сияющая, искренняя улыбка человека, который наконец смог исполнить свое заветное посмертное желание, – гордая без высокомерия и прекрасная, без всякой рисовки улыбка. Будто вдруг пышно расцвела почтенная яблоня с крепким несгибаемым стволом и среди густой листвы на ее ветвях крошечными звездочками осторожно, но в то же время с полным осознанием своей мягкой силы раскрылись тысячи нежных благоухающих цветов.

Мо Жань невольно засмотрелся на него, не в силах отвести глаза…

Впервые за две своих жизни он видел учителя столь спокойным и радостным. Мо Жаню пришла в голову глупая идея сравнить улыбку Чу Ваньнина с цветком, но он быстро понял, что такое сравнение совсем не подошло бы. Тогда ему вспомнилась строка: «Улыбнется и сразу пленит обаяньем родившихся чар…»^[43] – но и эти слова звучали чересчур напыщенно и витиевато.

Сколько Мо Жань ни ломал голову, ему так и не удалось подобрать подходящих слов, чтобы описать красоту лица Чу Ваньнина в тот момент.

Он только и мог, что без конца вздыхать, думая: «Какой красивый».

Его учитель – очень красивый человек. Почему же он раньше… совсем этого не замечал?

Окрыленный неожиданно свалившимся на него счастьем, Мо Жань вдруг тихо сказал:

— Учитель, я хочу сказать вам кое-что.

— М?

— Я не знал, что та яблоня так важна для госпожи Ван. В тот день я сорвал ветку, потому что хотел подарить ее вам.

Чу Ваньнин, судя по его лицу, был поражен.

— Да, хотел… хотел подарить вам, – еще тише, смущенно и даже как-то беспомощно повторил Мо Жань.

— А почему ты хотел подарить мне цветы?

Мо Жань невольно зарделся:

— Я, я… я не знаю. Просто… подумал, что они очень красивые, и…

Он осекся, в глубине души удивленный, что даже спустя столько лет все еще помнит, какие чувства испытывал тогда, срывая для Чу Ваньнина цветущую ветку яблони.

Лишенный двух других «разумных душ» Чу Ваньнин был добродушен, как кот, что спрятал когти в круглые подушечки лап и послушно подставил хозяину мягкое белое пузико.

Он погладил Мо Жаня по голове и с улыбкой сказал:

— Вот дурачок.

— Угу. – У Мо Жаня вдруг защипало в глазах. Он шмыгнул носом и запрокинул голову, глядя учителю в лицо. – Я дурачок.

— Больше так не делай.

— Больше не буду.

Перед внутренним взором Мо Жаня вновь пронеслись картины из прошлой жизни, когда он совсем отчаялся, махнул на себя рукой и принялся напропалую творить зло, принося другим лишь несчастья. Своими поступками Мо Жань без конца злил Чу Ваньнина, пока тот окончательно не разочаровался в нем и не бросил ту самую фразу-приговор, которая на всю жизнь зажгла в сердце его ученика негасимую ненависть: «Дурное от природы не поддается исправлению». Грудь Мо Жаня сдавило от переполняющих его чувств, и он произнес: